Даха Тараторина – Хозяин болота (страница 29)
Положенный на печь кусок льда и то так не растаял бы, как нескладёха в объятиях. Она ослабела и слова вымолвить не могла. Только горячие счастливые слёзы текли по щекам, когда кузнец разворачивал её к себе спиной и клал животом на лавку, когда сноровисто задирал юбку и сжимал пятернёй бёдра. Опосля, когда никто не видел, Еня с нежностью обводила пальцами каждый синячок, оставленный любимыми руками…
Закончив, он шлёпнул её по ягодице и усмехнулся:
— Завтра ещё приходи.
И Еня приходила! Раз за разом, с замирающим сердцем! Бран клялся, что не встречал девки краше, чем Еня. Душою краше, конечно же, не ликом. Иначе она решила бы, что кузнец издевается. И она платила ему за то всем, чем могла: женской болью и покорностью, жалким писком, когда он тискал там, где не дозволено.
Еня соврала старосте. Кузнец не брал её силой, как Иву. Она была с ним по доброй воле.
Бран обещал прислать к ней сватов…
А она обещалась ему вся. Целиком. Да не просто обещалась, а однажды подгадала день и пришла тогда, когда боги всего скорее могли благословить их любовь сыном.
Случилось!
В груди сладко заныло, когда однажды утром Еня обнаружила, что кот оставил у неё на подушке мышь, — добрый знак! Девка бросилась на кухню проверять. Как была: в рубахе, простоволосая, неумытая… Поскорее растопила печь, замесила тесто, едва дождалась, пока то хоть малость поднимется, и поставила хлеб.
Счастье!
Хлеб вышел с ровненькой трещиной на румяной корочке — к сыну!
Она укутала печево белым полотенцем и бросилась к дому Брана.
— Чего надобно?
Навстречу вышла Прина. Говорила она тихо, чтобы не разбудить припозднившегося вчера сына. Ну и пусть солнце уже высоко! Мальчик утомился, может и отдохнуть. Прина окинула нескладёху брезгливым взглядом и не стала её впускать, сама вышла, тихонько притворив дверь.
Со страху Еня позабыла заготовленные слова. Она, конечно, к Брану спешила, ну да Прина даже лучше! Кому, как не бабе понять её радость! Дрожащими руками Еня развернула полотенце…
— Нагуляла? — Вместо того, чтобы погладить по волосам невестушку, вынашивающую внука, Прина торопливо накинула на хлеб край полотенца, пока никто не подсмотрел.
— Я…
— Ну и дура! — отрезала женщина.
— Да нет же… Я… Бран… Дитё у нас будет!
— Не у вас, а у тебя. Откуда бы нам знать, с кем ты миловалась, путанка эдакая!
Еня и вымолвить ничего не смогла. Так и разрыдалась, и перечить не стала, когда Прина вытолкала её со двора.
С тех пор кузнеца словно подменили. Он не глядел на неё, не обнимал, когда никто не видит. Когда же она приходила к нему сама, гнал из кузницы.
И однажды Еня перестала приходить. Приходить перестала, а забыть не забыла.
Раз или два она дожидалась дома Прины. Всякий уразумеет, кто надоумил Брана, кто напел, что сын не его! Но сначала женщина гнала её тряпками, а в последний раз, смягчившись, вынесла маленькую глиняную бутылочку.
— Скинь, дура! С пузом станешь ходить, позора не оберёшься! — только и сказала она.
Так Еня и осталась. С бутылочкой, стыдом да никому не нужным дитём во чреве.
Прина проследила из окна, как девка, опустив голову, бредёт в сторону яблоневого сада, и подумала, что Брана надо поскорее женить. Хоть на той тощей девке, с которой он в последние недели тетешкается. Не ровен час, нескладёха пойдёт к старосте, а Нор мужик простой, велит жениться и взять дитё себе, чьё бы оно ни было. А даже если и Браново! Зачем им в роду уродец? Нет, всем будет лучше, если Еня скинет плод…
Её нашла в саду Сала. С кровью между ног, зарёванную, с расцарапанными от горя щеками. Еня лепетала что-то про Брана, и Сала не стала тревожить свежие раны. И без того ясно, что сделал с девкой кузнец. Она привела Еню к себе, помогла обмыться и переодеться. А позже возблагодарила богов за то, что, когда Бран и ей предлагал прогуляться, отказала, устрашившись гнева батюшки…
Сумела бы Еня со временем простить кузнеца? Возможно. Будь он от неё подальше, не напоминай о пережитом. Поэтому она как никто радела за то, чтобы Брана погнали из Клюквинок. Когда же мать попыталась обмануть старосту, а после и договориться, чтобы сынка простили, нескладёха обнаружила в себе небывалую силу.
— Если Ива откажется от своих слов, будет новый истец, — заявила она на празднике Света и Тени. — Бран не только её обидел. Он и… и мне подол задрал.
Ну и пусть соврала! Боги её осудят, когда придёт срок. Зато до тех пор кузнец не станет ходить по деревне гоголем, а чрево перестанет резать болью, которую невозможно забыть!
Что натворила, бедняжка поняла только когда Брана провожали до околицы немногочисленные друзья с матерью. Кузнец вскинул торбу на плечо, и вдруг помстилось: не он виновен в случившемся! Всё Прина, всё она! Ежели б не берегла его эта гадина, если б не прятала, жили бы они счастливо. Втроём с сыном…
И Еня бросилась следом. Догнать, упросить взять с собой, на колени пасть перед ним и руки целовать, если потребуется! Он, он один любил её! Ласкал и звал красавицей!
Как знать, может и случилось бы. Если бы только кузнец не поворотился, как только разошлись провожающие. И не вернулся. Да не за ней, а за Ивой. Еня издалека наблюдала, как Бран хоронится в огороде Лелеи и Крепа, и вместе с ним дожидалась прихода зеленоволосой девки. И глядела на их поцелуй.
Нет, не будет ей покоя, пока кузнец ходит по этой земле! В этой деревне или в любой другой!
Еня пошла вслед за кузнецом. До околицы, а дальше по тропке к кромке леса. Шла, боясь дышать, пригибаясь. Наверное, потому её не заметил ни кузнец, ни защитник Ивы, тоже почему-то решивший проследить за изгнанником.
Не заметили они и когда Еня из кустов наблюдала за разговором.
И когда зажимала себе со страху рот, чтобы не заорать.
Когда же Хозяин болота ушёл, Еня рискнула выйти к затухающим угольям.
Она склонилась над Браном и пощупала жилку — та уже почти не билась. Только глаза двигались, следя за девушкой, умоляюще сверкая слезами в темноте: помоги!
Еня присела рядом, положила голову кузнеца себе на колени и проговорила:
— Я подожду с тобой, милый…
Глава 14. Подарок
Посте праздника Тени и Света все ожидали холодов, но случилось наоборот: припекло солнышко. Пришлось настежь распахнуть окна, а подол юбки заткнуть за пояс, пока никто не видит, но по ногам всё равно стекали капли пота, а шея под густыми волосами и вовсе горела огнём.
Ива рукавом вытерла лоб и поставила пироги в печь. Жара жарой, а традиции надобно блюсти! Если боги завещали угощать старших родичей выпечкой с мёдом и орехами, когда лето поворотится к окончанию, значит, так тому и быть!
Мать с отцом отправились на поклон к Алии: негоже, когда старшая в роду сидит особняком, надо всех под одной крышей собрать. Ива же осталась хозяйничать. К вечеру обещали приехать братья, а те большие любители сладкого! Наготовить предстоит много, чтобы хватило не только живым родным, но и покойным: они тоже обязательно явятся к столу.
Запыхавшись, она не услышала, как тихонько скрипнула дверь.
А вошедший Аир так и замер на пороге, рассматривая обнажённые ноги, стройные бёдра и прилипшую к спине рубашку.
Девушка была чудо как хороша! Подвижная и маленько суматошная: надобно всё успеть! Гибкая, быстрая. Она то откидывала косу за спину, то поднимала её к затылку, чтобы хоть малость остудиться. Тогда особенно чётко мокрая рубашка очерчивала хрупкое тело, и хотелось кинуться вперёд, стиснуть её, сорвать мокрую ткань и прильнуть губами к разгорячённой коже…
Хозяину болот вдруг тоже стало жарко, несмотря на распахнутые ставни и приоткрытую дверь, между которыми на цыпочках бегал сквозняк. Ещё утром, покидая лес, он думал, что нипочём не согреется, ан вот!
— А меня угостишь? — ехидно спросил он, глядя почему-то не на румяную горку печева, а на капельку пота, скользнувшую по внутренней стороне белокожего бедра девушки.
Та подпрыгнула от испуга.
— Ты давно тут?
Аир облизал пересохшие губы и пожал плечами. Сама, мол, думай. К его неудовольствию, Ива поспешила поправить юбку и затянула завязки на воротнике, до того открывающем ключицы.
— Подарок тебе принёс.
Ива и без того раскраснелась от печного жара, но тут и вовсе запунцовела, как спелое яблочко. Что заставило Господина топей не просто покинуть болото, а прихватить с собой букет водяных лилий он и сам не знал. И вот теперь стоял перед этой поганой девкой с протянутой рукой и терялся, как мальчишка. Одного не предусмотрел: ну как Ива не возьмёт цветов? Ох и дураком же будет он тогда выглядеть! Тут ведь не соврёшь, что не ей нёс.
Она не двигалась до жуткого долго. Стояла, опустив испачканные мукой руки, и пялилась на печально опущенные белые бутоны. Когда Аир уже изготовился зло швырнуть цветы на пол, она вдруг охнула и кинулась к нему.
Да не просто кинулась, а обняла за шею и… чмокнула в щёку.
— Мне никогда цветов не дарили… — пролепетала Ива.
— Тоже мне, великое дело, — пренебрежительно фыркнул мужчина. — Да и не подарок это вовсе. Это… другое.
Стебельки были скользкие и холодные, как лягушки. Ива сжимала их, всё боясь уронить, и не понимала, отчего к глазам подступила влага. Вот же дура девка! Когда же услышала, что цветы — это так, а подарок ещё впереди, вовсе потеряла дар речи.
— Эй, ты чего? — испугался Аир. — Плачешь никак?
Девушка замотала головой. Но поди тут скрой, когда рыдания наружу рвутся!