Даха Тараторина – Хозяин болота (страница 19)
К закату травка войдёт в силу — вот будет Прине забота! Осоловевшую животину не поймаешь, верёвку на шею не накинешь. Придётся постараться…
Шутка удалась на славу!
Когда пришёл час разбирать питомцев, на ругань Прины сбежались едва ли не все Клюквинки.
— Сказано же было тебе, остолопу, к западным склонам не ходить! — Женщина колотила бедного пастушка, а тот знай оправдывался. — Куда смотрел, дурень?!
— Да я смотрел… Небось случайно схватила по дороге… Да и не околела ваша коза, к утру отойдёт!
— Ты у меня первый отойдёшь! На
Ива слушать спор не стала. Её ждало иное дело. Проверила, на месте ли болотный корень, и шмыгнула в калитку кузнецова дома, пока все отвлеклись.
Наперво, в нос ударил запах. В трясине болотный дух и то слабже! Когда же глаза вновь стали зрячими и различили в темноте избы силуэты, Иве и вовсе поплохело.
Кузнец, красавец и силач, о котором каждая девка хоть раз а вздохнула, лежал запелёнатый точно младенец. Там, где меж тряпицами виднелась кожа, чернели язвы. Руки его покоились поверх одеяла, а ниже пояса Бран был закутан, но Ива почему-то знала: там-то самая болезнь! Тем местом, которое причинило ей нестерпимую боль, кузнец страдает всего горше. Глядеть она, конечно, не стала — невмоготу.
— Матушка?
— Нет, Бран. Это я.
Ива приблизилась. Теперь уж нечего бояться — кузнец головы повернуть не в силах, не то что напасть. Он и говорил с трудом. Сипло, с бульканьем в груди. А когда открывал рот, меж губ сочилось чёрное. Тёмные пятна въелись и под носом. Их раз за разом утирали, но они проступали опять.
Не зная, что молвить, девушка спросила:
— Живой?
— Матушка, где ты? — Бран слепо пялился в потолок и, кажется, вовсе не слышал, что у него спросили.
— Нет, Бран, это…
Ива шмыгнула носом и вдруг кинулась на колени у его постели. Сжала двумя руками некогда широкую и полную силы ладонь и заплакала.
— Прости меня… Прости, Бран! Не желала я тебе такой участи! Лучше б стерпела, смолчала… Прости!
Услышал ли он её? Понимал ли вообще, что ещё находится на этом свете или частью рассудка уже шагнул за Огненные врата?
Ива кончила причитать. Следовало делать то, за чем явилась, а не слёзы лить. Она утёрлась рукавом и достала цветок. Тот казался свечой в темноте и воистину мерцал алым огоньком.
Много врак люди сказывали про болотный корень. И где рос, и как выглядел, и от чего лечил… Об одном сказители умалчивали: как именно цветок использовать. Потому лекарка доверилась чутью.
Она надавила на щёки Брана, чтобы тот распахнул рот, а как только меж губ полилась смоляная грязь, впихнула в них цветок целиком.
Бран закашлялся, норовя выплюнуть лекарство, грязь брызнула во все стороны. Ива было испугалась, хотела помочь кузнецу сесть да подставить плошку… Но сцепила зубы и двумя руками зажала ему рот. Без лекарства кузнец умрёт так и эдак, а с ним всё же может спастись.
— Терпи! Терпи, миленький! — засюсюкала она. — Сейчас полегчает!
— Ма… ма-ма… Ма… кх… кх…
Ива держала его, и сама удивлялась, насколько слаб стал кузнец. Не осталось в нём страшной силы, теперь вся власть была у девки. Хочет — задушит, хочет — умереть даст. Ива аж ужаснулась таким недобрым мыслям!
Меж её пальцев сначала сочилось чёрное, потом сменилось красным. Помстилось — кровь, но кровь гуще да темнее, а эти струи были светлыми, ещё и теряли цвет с каждым ударом сердца. Наконец стало ясно, что изо рта Брана течёт самая обычная слюна. Когда Ива отпустила его, парень запрокинул голову и тяжело дышал, но бульканья в его груди уже не было слышно.
Ива поднялась с колен, посмотрела свысока на кузнеца и произнесла:
— Я прощаю тебя, Бран. Ты сотворил страшное и ты за это поплатился. Но я не желаю тебе зла и прощаю.
Услышал ли он её, осознал ли слова, Иве было уже всё равно. Она произнесла их для себя. И ушла, боле не оглядываясь.
Повезло: Прина всё ещё носилась по Клюквинкам за неуловимой козочкой, а следом за ней бегали, улюлюкая, счастливые детишки. За таким развлечением никто и не заметил бы, как чужой двор покидает хрупкая невысокая девушка.
Но… заметили.
Аккурат в калитке Ива столкнулась с Еней. Нескладёха негромко вскрикнула от испуга и потупилась.
Сутулая, неровно загорелая, с тонкими косичками и рыжими пятнами на щеках… Еня была на диво дурна, но в тот миг смотрелась облезлой кошкой, выслеживающей мышь. Охотница, — не жертва. Однако, врезавшись в Иву, тут же растеряла всю грацию, съёжилась и уставилась на лапти.
— А я тут… — замямлила она, быстро подняла и опять перевела взгляд вниз. — Я гляжу — ты… Дай, думаю, подойду…
Ива украдкой перевела дух: не поняла нескладёха, что она вышла из кузнецова дома. Просто увидела в толпе.
— Здравствуй, Еня, — улыбнулась она.
Совсем недавно все одногодки Клюквинок слыли подружками. Не так много в селении народу, чтобы ходить особняком, в компании всяко веселее. Это теперь девицы раздружились с Ивой. Кому родичи не велели, а кто и сам докумекал, что от зеленоволосой жди беды.
Еня же одна из немногих не начала косо смотреть на бывшую товарку. Нет, вечерами она больше к ней не захаживала да похвастаться обновкой не прибегала, но и пальцем почём зря не тыкала. Вот и теперь порадовала:
— Пойдём на засядки?
Кто ж не любит засядки?! Летними вечерами, когда дела сделаны, а молодая удаль просится на волю, девушки частенько собирались вместе. Песни попеть, сердечные думы обсудить, погрызть сладких орехов. Не совсем уж бездельничали, конечно: кто кудель с собой приносил, кто вышивку. За занятной беседой любая работа спорится!
— С радостью бы, — ответила Ива. — Да кто ж меня примет? Погонят.
Она говорила как бы насмешливо, но сердце сжималось от тоски. Неужто ей взаправду теперь не подхватывать заунывную мелодию, не шутить с красавицей Салой, не примерять убранство из дорогой шкатулки, нарочно принесённой зажиточной дочкой харчевника?
— Не погонят, — твёрдо сказала Еня и вдруг похорошела: уж и глаза косили самую чуточку, и косички встопорщились по-боевому. — Я вступлюсь. Ты одна среди нас за себя постояла. Прежде… — Нескладёха запнулась, но договорила: — С кем чего не случалось, все помалкивали. А надо было как ты. Мы все так порешили. Приходи. Коли не брезгуешь…
Что же, Ива даже Брана простила, чего уж зло держать на напуганных девок? Она и сама, небось, стала бы злословить, коли у кого другого косы стали как мох. Наверное…
— Приду, — пообещала Ива и ухмыльнулась краем рта. — Только потом помните, что сами позвали.
Ну что же, коли девки всем миром решили Иву позвать на засядки, отказывать негоже. Одна беда: Ива знать не знала, пригласили ли её, чтобы боле не враждовать, или чтобы понасмехаться. А потому решила не трусить и явиться, но явиться так, чтобы сразу ясно: она тут не виниться, не прощения просить. Как равная!
Волосы она расчесала особенно тщательно и на этот раз не стала прятать под платком. Напротив, распустила и разложила по плечам, а на лоб надела очелье с красными каменьями. Конечно, то было не настоящее драгоценное убранство, а всего-навсего крашеная смола. Но алые ягоды на зелёных локонах, как бруснику на болоте, всяко несла с гордостью.
Надела синий сарафан, в котором вышла на сватовство. Без знаков рода и узоров: как полагается сговорённой, но ещё не ушедшей в род мужа невесте. Все знайте, Ива не стыдится суженого!
Ещё и с собой взяла рубаху, которую мастерила для Хозяина болота. Спросит кто, чем занята, а Ива покажет: вышивку для милого творю. Да…
Так и пришла. Гордая, с ровной спиной, зыркающая соколицей: ну, кто первый выскажется?
Девки сидели у двора Салы. Кто на скамье под раскидистой берёзой, кто чурбачок подкатил для удобства, кто прямо на земле. Сидела и Еня, опираясь спиной на ствол. Она первой подскочила навстречу Иве.
— Ивушка! Подруженька!
Сердечно обняла да расцеловала в обе щёки. Остальные покамест помалкивали.
— Здравствуй, Еня. И вам, девоньки, не хворать.
Те переглянулись. Вроде и зла держать на Иву не за что: сам божий суд её оправдал, а вроде и потесниться боязно.
Выручила нескладёха.
— Мы, подруженьки, с вами так вчера порешили: кабы все, как Ива, не боялись родичам перечить, жили бы счастливее. И ты, Сала, сговорённой за нелюбимого не была бы. И разом согласились, что зла держать на неё не за что.
Сала досадливо дёрнула шитьё, принесённое на посиделки, и отвечать не стала. По осени её собирались выдать замуж за сына мясника, и она всё чаще вспоминала Иву с завистью, а не со злобой.
Близняшки Лаша и Шаша обменялись шепоточками и подвинулись на скамье — одна вправо, другая влево.
— Садись, Ивушка.
А вот дочка харчевника Хоря брезгливо сморщила носик:
— С чего это мы мавку пускаем? А ежели она лихо на себе принесла? Тебе, Еня, никто права гостей звать не давал!
Нескладёха покраснела и закусила ноготь — она вечно сгрызала их под самый корень, когда волновалась.
Но тут уж не смолчала сама Ива.