Дафна Морье – Французова бухта (страница 29)

— Понимаю, миледи, — сочувственно произнес он, вытянув губы. — Все образуется. Вы снова будете вместе.

Страшная усталость навалилась на Дону. Крушение надежд, участливый и, тем не менее, нелепый жест Уильяма, похлопавшего ее по плечу, — все это вывело ее из равновесия. Дона почувствовала, как слезы градом покатились у нее по щекам, и она не могла унять их, как ни старалась.

— Простите меня, Уильям, — всхлипывала Дона.

— Миледи!

— Глупая, непростительная слабость — и ничего больше. Но мы были так счастливы!

— Ничего другого я и не ожидал, миледи.

— А ведь такое происходит не часто, не правда ли?

— Раз в миллион лет, миледи.

— Все. Больше не будет слез. Как бы ни сложилось дальше, но того, что было, у нас никто не отнимет. Мне по-настоящему удалось ощутить полноту жизни. А это уже немало. Сейчас, Уильям, я поднимусь в свою комнату и лягу в постель. Утром вы принесете мне завтрак, а когда я почувствую себя достаточно подготовленной к нелегкому испытанию — пригласите сэра Гарри. Постараюсь выяснить, надолго ли он пожаловал.

— Очень хорошо, миледи.

— И необходимо найти способ предупредить вашего господина.

— Предоставьте это мне, миледи.

С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь щели в ставнях, они вышли из комнаты. Держа в руках туфли, Дона осторожно поднималась по той самой лестнице, с которой спустилась в последний раз пять дней назад. Ей казалось, прошла целая вечность. На миг она задержалась у двери, за которой спал Гарри, услышала привычное фырканье спаниелей и тяжелое сопение самого Гарри. «Все, что прежде так раздражало меня и толкнуло на безумный поступок, теперь не имеет надо мной никакой власти, — подумала Дона, — все это не может проникнуть в тот новый мир, который я обрела».

Она прошла в свою комнату, прикрыв дверь. Окно в сад было открыто. В комнате было прохладно и пахло душистой сиренью, которую Уильям поставил у изголовья ее кровати. Дона раздвинула шторы, разделась и легла, закрыв глаза ладонями. Она представила себе, как сейчас в бухте Француз просыпается и протягивает к ней руку, но рука повисает в воздухе. Он вспоминает, что она ушла в замок, и ждет ее, наблюдая, как солнце поднимается все выше и выше. Потом он встает и, потянув носом воздух, не спеша идет купаться. Обождав еще немного, он кликнет матросов с «La Mouette». Кто-нибудь из них бросит ему конец каната, чтобы он мог забраться на борт. Один из матросов отправится в лодке на берег, чтобы забрать одеяла и остатки ужина. Француз спустится в каюту и насухо разотрется полотенцем. Войдет Пьер Бланк, неся поднос с завтраком. Помедлив еще немного, капитан сядет за стол и съест завтрак один, без нее. Потом он выйдет на палубу и, поглядывая на тропинку между деревьями, набьет свою трубку. Возможно, вернутся лебеди, и он начнет бросать им хлеб.

Дона воочию представила, как бы он взглянул на нее, спускающуюся вниз по тропинке, улыбнулся бы ей вскользь, не двигаясь с места и по-прежнему кидая хлеб лебедям, будто и не замечая ее появления. Что за мука перебирать в уме эти картины, когда все кончено: корабль должен отплыть, пока его не обнаружили. Что за мука быть здесь, в Навроне, лежать на этой кровати, когда он — там, в бухте, и им не быть вместе. Это ад… Красоту и любовь сменили боль и печаль. Дона долго лежала без сна, закрыв глаза руками, а солнечный свет уже заливал комнату. В десятом часу утра вошел Уильям.

— Отдохнули, миледи? — спросил он, ставя поднос с завтраком на столик около ее кровати.

— Да, Уильям, — покривила душой Дона. Она оторвала ягоду от кисти винограда, лежавшей на подносе.

— Джентльмены завтракают внизу, миледи. Сэр Гарри приказал мне осведомиться, в силах ли вы принять его.

— Да, мне придется сделать это, Уильям.

— Осмелюсь дать совет, миледи. Задерните шторы, чтобы ваше лицо оказалось в тени. Сэру Гарри покажется странным, что вы так превосходно выглядите.

— Я превосходно выгляжу? Что вы, Уильям!

— Подозрительно хорошо, миледи.

— Но у меня разламывается голова.

— По совершенно иным причинам, миледи.

— А тени под глазами? Да я руки не могу поднять от усталости.

— Готов поверить, миледи, но только наполовину.

— Я думаю, Уильям, вам лучше убраться из комнаты. Не то я швырну в вас чем-нибудь тяжелым.

— Хорошо, хорошо, миледи.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Дона встала, умылась, уложила волосы и, следуя его совету, задвинула шторы. Она снова легла в постель и только успела укрыться одеялом, как за дверью послышался лай, поскребывание собак и звуки тяжелой походки Гарри. Когда он открыл дверь, собаки с восторженным лаем бросились к ней на кровать.

— Слезайте, дьяволята, — затопал ногами Гарри. — Эй, Герцог! Герцогиня! Вы что, не видите — хозяйка больна. Назад, негодники, — суетился он, производя больше шума, чем собаки. Наконец, сопя и краснея от усилия, он грузно уселся на кровать. Вытащив сложенный носовой платок, Гарри стер с простыни следы собачьих лап.

— Ну и жаркое сегодня утро, черт его подери, — пожаловался он. — И десяти нет, а я уже весь вспотел. Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше? Где ты подхватила эту проклятую лихорадку? Ты меня поцелуешь? — Наклонившись и обдав Дону сильным запахом мужского пота, он царапнул ее подбородок своей жесткой щетиной, его пальцы неуклюже тыкались ей в щеку.

— А ты не выглядишь больной, моя красавица. Я ожидал найти тебя чуть ли не на смертном одре, судя по тому, что наговорил этот малый. Что он за слуга, в самом деле? Я выставлю его вон в два счета, если он тебе не нравится.

— Уильям — просто сокровище, — заговорила наконец Дона. — У меня не было лучшего слуги.

— Ну как знаешь. Коли он тебе угодил — пусть остается. Значит, ты была больна… Тебе не следовало бросать Лондон. Не понимаю, зачем ты уехала, ведь тебе всегда там нравилось. К тому же, признаюсь, мне было чертовски скучно. В театре — ни одной стоящей постановки. А прошлой ночью я чуть было не проигрался в пикет. Говорят, у короля новая фаворитка, но я еще не видел ее. Какая-нибудь артисточка или что-то в этом роде. Да!.. Рокингэм тоже здесь и жаждет тебя видеть. Он сказал мне: поедем в Наврон и поглядим, что поделывает Дона. И вот, черт подери, мы здесь, а ты встречаешь нас в кровати.

— Мне намного лучше, Гарри. Вряд ли это было что-то серьезное.

— Рад слышать. Я уже сказал, что ты неплохо выглядишь. Загорела, что ли? Ты темная, как египтянка.

— Наверное, пожелтела от болезни.

— А глаза стали еще больше, ну и дела!

— Все от лихорадки, Гарри.

— Странная разновидность лихорадки. Вероятно — от здешнего климата. Если хочешь, собаки заберутся к тебе на постель.

— Нет, честно говоря, не хочу.

— Ну, Герцог, лизни свою хозяйку и слезай. Герцогиня, вот твоя хозяйка! Посмотри, Дона, она расчесала спину. Что бы ты сделала? Я втирал мазь, но не помогло. Да, кстати, я купил новую лошадь — караковую, норовистую, как черт, но ход у нее хороший. Она здесь, в конюшне. Рокингэм предлагает за нее тысячу. Я ему сказал, чтобы он довел ставку до пяти тысяч, но он не играет… Значит, графство наводнено пиратами? Грабежи, насилия, люди в панике?

— Кто тебе наговорил все это?

— Рокингэм. В городе он повстречал кузена Джорджа Годолфина. А как поживает Годолфин?

— В последнюю нашу встречу он был не в духе.

— Еще бы! Недавно он прислал мне письмо. У его шурина украли корабль. Ты знаешь Филиппа Рэшли?

— Не настолько, чтобы заговорить с ним, Гарри.

— Ничего. Скоро ты с ним увидишься. Вчера я встретил его в Хелстоне и пригласил сюда. Он чертовски взбудоражен. Эстик — тоже. Какой-то француз увел корабль под самым носом у Рэшли и Годолфина, прямо из гавани Фой. Какая наглость! Теперь он уже, наверное, у берегов Франции. И ни один из наших чертовых кораблей не был послан за ним в погоню! Бог знает, сколько добра было на этом судне, оно только что прибыло из Индии.

— Зачем ты пригласил сюда Филиппа Рэшли?

— Идея принадлежит Рокингэму. Он предложил позабавиться и превратить все это в спортивную игру. Таким образом он надеется изловить этого парня. Мы собираемся устроить вечер, позвав на него Годолфина и еще несколько человек, чтобы обдумать, как заманить в ловушку Француза. Потом мы его повесим. Надеюсь, это развеселит тебя.

— Значит, Гарри, ты надеешься преуспеть там, где другие терпели поражение?

— Пусть Рокингэм придумает что-нибудь. Его по-настоящему захватило это дело. От меня-то проку мало: господь не обременил меня мозгами. Ну, Дона, когда же ты встанешь?

— Когда ты выйдешь из комнаты.

— Совсем как чужая, спряталась в своей скорлупе. Не много же я получаю удовольствия от своей жены, а, Герцог? Принеси мне тапок. Где тапок, мальчик? Ищи! Ищи! — И он швырнул через всю комнату туфлю Доны. Погнавшись за туфлей, собаки передрались из-за добычи и, волоча ее назад, прыгнули на кровать.

— Ну, хорошо! Мы уходим, раз нас не хотят видеть. Собаки, мы тут лишние! Пойду передам Рокингэму, что ты встаешь. Он просияет, как двухвостый кот. Я пришлю к тебе детей, хорошо? — С этими словами он, наконец, вышел из комнаты, повизгивающие собаки выскочили вслед за ним.

Значит, Филипп Рэшли и Эстик были вчера в Хелстоне, подумала Дона. Вероятно, к этому времени вернулся и Годолфин. Доне вспомнилось лицо Рэшли — багровое от бессильного гнева, и его крик: «Смотрите — на борту женщина!» Он так и впился в нее взглядом — там, в гавани Фой. А она смеялась над ним и помахала ему рукой на прощанье. Нет, конечно, он не узнает ее. Это невозможно. Тогда она была в мужской одежде, лицо и волосы — мокрые от дождя.