Д. Штольц – Искра войны (страница 70)

Юлиан взял из угла глиняную миску, из которой ел Момо, набрал из ведра воды и поставил перед птенцом.

— Почтенный… — начал было Момо, ошалев. — Что это?

— Иди сюда. Садись! К тебе заходили демонологи?

Момо кивнул, присел.

— Да приходили какие-то недотепы, — он не стал рассказывать, что от страха едва в штаны не наделал. — Что-то шептали в комнате. Оглядели ее и ушли. Это… эм… не ваши были?

— Нет. Другие, — качнул головой Юлиан. — Значит, те больше не явятся. Хорошо. Слушай меня! Уголек будет жить здесь. Кормить его будешь пять раз в день: зерном, сухарями, семенами тыквы, льна, ягодами, а позже — только мясом. Покупай ему сало, но без соли. Затем еще обрезки сырого мяса, и ни в коем случае не жареного! Вода всегда должна быть свежая.

У Момо упала челюсть.

— Даже я так не ем! — всплеснул руками он.

Юлиан проигнорировал жалобы и продолжил свою речь, поглаживая склевывающего с ладони зернышки феникса.

— Никого не смей сюда водить! Я из тебя всю кровь выпущу, если кому-нибудь его покажешь. Понял? Дверь всегда запирай на ключ, будь чаще дома.

— Но я…

— Не перебивай! Я буду иногда тебя навещать, все проверю, понял? — на самом деле Юлиан понимал, что сможет явиться в лучшем случае через месяц-два. — Уголек послушный, никуда убегать не будет. Сделай ему гнездо помягче и расположи где-нибудь в комнате так, чтобы оно было спрятано от глаз. Либо сундук открой и там обустрой среди тканей. Или кровать разверни, и пусть Уголек живет за ней, в углу, рядом с тобой. Если все правильно сделаешь, то я прощу твой долг.

— Простите долг? — не поверил юноша.

— Да! И метку сниму с тебя маговскую. Сможешь идти на все четыре стороны, но только при условии, что выходишь Уголька. Понял?

— Понял… А… А где мне взять деньги на еду? Вы же все забираете, почтенный…

— Вот, держи.

И Юлиан достал из-под пелерины кошель — тугой, набитый серебром. У юноши снова отвисла челюсть, когда он увидел, что в кошеле как минимум вдвое больше денег, чем весь его долг. Отсчитав с три сотни серебром, веномансер вложил их в руку ошалевшего Момо, у которого внутри вспыхнула обида оттого, что его мучали из-за долга в какую-то пару сотен серебряных.

Пока Момо быстро прятал деньги в свой худой и дырявый кошель, Юлиан сел на кровать. Он погладил еще голую головку птенца и начал что-то шептать на незнакомом языке. И хотя мимики, по мнению демонологов, были едва ли не реликтами из-за их удивительной способности обращаться почти мгновенно, Момо не разобрал ни слова. Уголек, невероятно важный, кивал, ластился к пальцам веномансера. Он прикрыл фиолетовые веки, открыл клюв, как у ястреба, и тихонько запищал от удовольствия. В конце речи Юлиан кинул быстрый взгляд на юношу, который думал, куда бы поставить мешок с зерном, чтобы оно не заплесневело от сырости, и поднялся с кровати.

— Ты все понял насчет кормления? — грозно спросил он.

— Понял-понял. А это… Ну, долго за ним смотреть-то надо?

— Сколько потребуется.

— А чего это он, почтенный, так странно выглядит? Глазастый… Ой, и зубища-то какие… — Момо разглядел зубы в клюве птенца. И вспомнил гусей, которые вечно щипали его, когда он выгуливал козочек.

— Тебя не касается. Ладно, мне пора уходить, но скоро я приду проверю. И не смей прикладываться к чужим кошелькам!

— Да я ж не прикладываюсь уже!

Юлиан не выдержал и улыбнулся, но не стал рассказывать Момо, что появление феникса — его заслуга. Он решил больше не терзать юношу, которому предстояло сделать благое дело, даже не догадываясь об этом. Еще раз погладив лежавшего на топчане Уголька, Юлиан поднялся, но, перед тем как переступить порог комнаты, бросил тревожный взгляд на мальчика и птенца. Что ж, это риск… И что выйдет из этой затеи, зависит от того, правильно ли он понял натуру Момо.

Ну а Момоня, закрыв дверь за гостем, вдруг обнаружил, что малыш Уголек уже переполз на отрез материи, служащий подушкой. Сложив лапки, он сонным взглядом смотрел в окно.

— Эй, это мое место, — возмутился юноша. — Тебе сказали спать на полу. Кыш! А то нагадишь еще!

Поначалу он попробовал согнать птенца, но тот остался неподвижен и не реагировал ни на хлопки, ни на притопы. Никаких страхов, присущих деревенской животине. Тогда Момо решил переложить Уголька в угол, но на него тут же зашипели и укусили.

— Ай! — и Момо потянул раненый палец в рот, обсосал. — Да ты же набор костей для супа! Вот я тебя сейчас!

Однако птенец продолжал страшно клацать клювом, но с подушки не слезал. Удивленный злобой столь малого создания, Момо отстал, побродил по комнате, наворачивая круги, пока наконец не набрал в глиняную кружку воды. Он вернулся к топчану, с которого на него искоса поглядывал птенец, и плеснул на того воды. Мокрый Уголек дернулся, один раз недовольно пискнул, но «гнездо» не покинул. Только голову наклонил и грозно зашипел.

— А вот так, кусака?

И Момо плеснул еще разок, уже больше.

— Кыш! Кыш! Кыш!

Однако птенец, истошно попискивая, продолжал держать оборону. И писк его становился яростным, предупреждающим. Знал бы Момоня, кого обижал, мигом бы и убрал кружку на место, и лег спать на пол безо всяких претензий. Да еще извинился в придачу. Однако сейчас он продолжал деятельно поливать из кружки несчастную птицу, втянувшую голову в тело, пока не намок весь топчан.

— Да что же это такое… Не сгоняется! Что за птица бестолковая. И ударить нельзя, поди откинется… А потом и я откинусь… Дрянь! Сначала на меня долг несправедливый повесили, а теперь это лысое недоразумение! — возмущался Момо.

И пока он ходил и пыхтел, мокрый и изможденный Уголек, победивший в битве за «гнездо», прикрыл глаза и провалился в сон.

В конце концов Момо плюнул и пошел к столу, к тканям. Там он провозился до вечера, ненадолго отходя, чтобы пообедать в харчевне.

Позже в лавке на мостовой он купил все необходимое из еды и приволок домой. Открыл дверь, внутренне негодуя на нежеланного гостя. И обнаружил, что сосед пропал. Кровать пустовала, окно нараспашку, а в небесах громыхнуло. Полил дождь.

Бросив мешок, портной всплеснул руками и ринулся к окну, где перегнулся через подоконник, чувствуя, как капли бьют его по затылку. В страхе он стал выискивать взглядом на земле мертвого птенца. Вот ему достанется! Как он вообще не додумался закрыть ставни! Ведь эта дурная птица могла оказаться прыгучей. Может, запрыгнула по табуретке на подоконник — и в окно.

Сзади раздалось шуршание. Момо обернулся. Из мешка с зерном, который покоился в углу за рулонами тканей, выполз сытый Уголек. С раздувшимся зобом, превратившим его в пушистый шар, он направился было к «гнезду», перебирая лапками, однако на полпути замер, задумался и отклонился от намеченной цели. Подбежав к Момо, который высился над ним, как гора над морем, он воинственно пискнул.

Момо непонимающе посмотрел вниз на кроху и буркнул:

— Чего тебе, суповой набор?

Зашипев, Уголек неожиданно укусил его за ногу, да так, что было ощутимо даже сквозь плотную ткань шаровар. Момо вскрикнул, отпрыгнул к окну. Уголек стал наступать. Наступал он гордо, раскинув едва покрытые пухом крылья, расставив ноги и широко открыв зубастый клюв. И неважно, что размером он с гусенка, — воинственности в нем, как у орла. И снова Момо отпрыгнул, потом снова и снова, пока не уперся спиной в подоконник. Уголек сделал выпад, напоминавший бросок шара. Портной вскочил на подоконник и в страхе подобрал под себя ноги. Он был побежден. Стало понятно: насчет послушности птицы Юлиан явно что-то недоговорил.

Победно пискнув и важно покачивая еще неоперившимся задом, Уголек вразвалку прошествовал к топчану. Там он забрался на подушку, еще раз издал боевой писк в сторону ошарашенного юноши и тут же уснул.

С недобрым предчувствием Момо разглядывал разумную животину, которая не уподоблялась обычным птенцам, а сразу определила, где быть ее гнезду и где лежит еда. Да к тому же никого не боялась.

Чуть погодя мимик сполз с подоконника. Боязливо следя за сонным комочком, Момо обошел его по дуге и достал одну сальную полоску, чтобы слопать. Потом, возмущенный собой, устроился у портновского стола.

«Чего это я испугался? — думал он. — Птица как птица. Нездоровая на голову, да и все! Вот я ей устрою, как проснется. Вот ей будет… Живо узнает свое место».

Впрочем, он уже начинал понимать, что теперь ему придется спать на полу, хотя бы из соображений собственной безопасности.

Чуть погодя Уголек проснулся, соскочил с кровати и целенаправленно устремился к мешку, где лежали новые лакомства. Под пораженным взглядом портного он пожрал все полоски сала до единой, заглотнув их до того состояния, что раздулся так, будто сейчас затрещит по швам и лопнет. Сало было соленым, потому что из головы Момони уже выветрилась добрая половина требований Юлиана. Из-за этого Уголек недовольно пискнул и направился к поилке с водой. Затем с трудом взобрался на подушку, запрыгнув на нее не с первой попытки, подобрал лапки под брюхо и начал пристально разглядывать Момо. Так они и смотрели друг на друга. И Момо вдруг сообразил, что за полдня его новый гость ни разу не нагадил, хотя ел как не в себя. И пока он напряженно думал и перебирал ткани, ибо ему в голову закрались сомнения, у птенца в груди вспыхнула ненадолго искра, охватила изнутри тщедушное тельце, зажглась огнем в разумных глазах и потухла. А затем голый синюшно-розовый Уголек снова уснул.