Д. Штольц – Искра войны (страница 6)

Скрипнула лестница. Макушка Юлиана показалась на маленьком чердаке. Вскарабкавшись, он принялся искать мешок. Наверху лежали сваленные корзины, заплесневелые от влаги, два сундука с пробитым дном и заплечная котомка. Но мешка нигде не было.

— Что? Как так?.. Где он?

Юлиан вполз всем телом, испачкавшись в пыли, лег животом на доски, затем присел на корточки. Зоркие глаза видели каждый закоулок этого чердачка, где невозможно было встать в полный рост, но волшебный мешок пропал.

Юлиан спрыгнул.

— Где мешок?!

Старик молчал.

— Где мешок, куда он пропал? Там были большие деньги, меч, драгоценности! Где он, я тебя спрашиваю! Я друг Вицеллия и Пацеля. Отвечай!

Но старый вампир был нем и глух. Не замечая гостя, он прошел мимо, плюхнулся на циновку, которую на Севере звали льняником, и вперился в стену. Пока вокруг него ходили, трясли, хлопали по щекам, он не реагировал. Еще раз обшарив каждый закоулок и не обнаружив ничего в этой нищей лачуге, Юлиан не выдержал, схватил слугу за грудки, поднял, удивительно отрешенного, и вцепился в его шею. Он прикрыл глаза, впитывая воспоминания из вампирской крови. Но старик висел тряпичной куклой, безвольно уронив руки, и словно ничего не чувствовал.

Спустя пару минут Юлиан опустил его, окровавленного, и оперся о стену лачужки. Потом и вовсе присел на циновку, чтобы подумать.

Оказалось, что старик этот — Амай — раньше служил при дворце, но чуть больше трех десятков лет назад, после Гнилого суда, ни с того ни с сего покинул свой пост и обосновался здесь.

В тот день к нему подошел еще молодой Пацель и, приказав следовать за собой, привел в эту лачугу. С того момента Амай только и делал, что с утра работал на складах у речного порта Элегиара, а ближе к вечеру усаживался дома у очага. Питался впроголодь, женщин не имел и интереса к ним не чувствовал. Друзей у него тоже не было. Да и никто не знал, куда он делся-то. И все это случилось с ним после разговора с Пацелем. За одно мгновение из обыкновенного мужчины — в отрешенного аскета. Но как? Что же за мощь скрывалась в тщедушном теле мага, который одной мыслью поставил на колени Большие Варды и исцелил матушку Юлиана, а потом забрался в голову к этому человеку? Да так крепко забрался, что тот беспрекословно несколько десятилетий исполняет приказ, охраняя волшебный мешок! Причем странным было не только это, но и то, что Вицеллий никогда здесь не бывал. Юлиан отчаянно вспоминал слова учителя о том, что они с Пацелем якобы часто пользовались этим артефактом вместе. Но в воспоминаниях слуги присутствовал один только маг Пацель. Что за несуразица!

В памяти нашелся и тот, кто украл волшебный мешок. Им оказался один из истязателей тюрьмы дворца. Ночью, сразу после смерти Вицеллия, он постучал ровно пять раз в дверь и, когда слуга отворил, без церемоний вполз на чердак, забрал мешок и ушел.

Юлиан ничего не понимал.

— Чертовщина какая-то… — шептал он сам себе. — Сначала события тридцатилетней давности, потом это… Уж не стал ли мой учитель Вицеллий всего-навсего бедной жертвой чар Пацеля, которые вынудили его пойти на смерть? И не окружают ли меня во дворце другие такие же «очарованные»? Ох, матушка, что же вы скрываете от меня? Мне кажется, со мной затеяли игру, которая очень хитроумна, но я не могу разгадать ее суть. Или это мое больное воображение? Уж слишком сказочны происходящие со мной события. И не в сказке ли я живу, что вся моя жизнь — волшебное переплетение случая и судьбы?

Пока Юлиан обтирал губы и приводил в порядок испачкавшийся на чердаке костюм, Амай как ни в чем не бывало сел у очага. Невольно поражаясь подобному отупению, ибо он никогда ранее не сталкивался с таким, Юлиан покинул лачужку. Дождь обрушился на него, а ноги повели к мостовой. Трущобы пустовали — все забились кто куда. Дождь, по-весеннему неистовый, загнал народ под крыши.

Промокший Юлиан заметил благодатный свет распахнутых дверей таверны и шел туда, пока не пропал в проеме пропахшей сырой древесиной харчевни. Внутри было тесно. Ветхое помещение воняло дешевым пивом и рвотой. Поморщившись от запахов, Юлиан протолкнулся сквозь толпу локтями, не нашел где присесть и в конце концов оперся о колонну, держащую на себе второй этаж. Нужно было понять, что происходит, и, ничего не видя вокруг, он окунулся в размышления.

Значит, существует какой-то заговор и во дворце таятся предатели, которым пока невыгодно обнаруживать бессмертного. Но чего они ждут?

Во-первых, побег придется отложить. Нужно найти истязателя тюрьмы. Его Юлиан помнил очень хорошо. Именно тот высокий, но сутулый оборотень тащил двумя годами ранее Вицеллия в подвалы для пыток. И именно он же, выходит, пытал Вицеллия.

Во-вторых, придется втихую убить этого истязателя, чтобы узнать все из его крови. Нужно будет выведать, где он живет, и подкараулить в темных проулках.

А в-третьих…

— Кхм, почтенный, здесь мое место, — послышался тонкий голос.

Юлиан повернул голову. На него недовольно смотрел менестрель в узких черных шароварах, красной пелерине (по перешедшей от знати моде) и белоснежной рубахе.

— Здесь не написано, что твое.

— Я всегда выступаю вот у этой деревянной опоры.

Музыкант насупился и провел пальцем по струнам, извлекая из инструмента печальный звук.

— Я не знаю, ступай к другой.

— Ну… Как это, не знаешь? Ты на прошлой неделе сидел и смотрел на мое выступление!

— Я здесь никогда не был, говорю тебе еще раз, если ты глуховат, — поморщился Юлиан. — Вон, иди туда.

Менестрель потоптался на месте, но спорить не стал. Как и все ранимые творческие люди, он обиделся и ушел в противоположную сторону таверны, и лишь оттуда донеслось коротенькое «Хам» и «Ты будешь героем моей новой пьесы, и я тебя жестоко в ней убью».

— Попрошу минуточку внимания! Минуточку! Почтенные! — закричал тоненьким голосом менестрель.

Он безуспешно пытался призвать хоть к какой-нибудь тишине, но его голос тонул в толпе, заполонившей таверну из-за дождя. Кто-то работал челюстями, кто-то пил принесенную кровь, а кто-то просто пережидал ливень, толкаясь в проходах между занятыми столами.

Снаружи не переставало грохотать, и молнии пронзали небо, с каждой вспышкой на мгновение освещая помещение.

Такова была южная весна — с дождями, грозами и слякотью.

К Юлиану подскочила юркая девушка и улыбнулась:

— Там стол освободился, Момо, — прощебетала она. — Чего ты стоишь?

Юлиан мотнул головой.

— Ты меня с кем-то перепутала.

— Момо, ты чего…

— Говорю еще раз, спутала ты меня, милая девушка.

Служанка, удивленно качнув плечами, пропала где-то в подсобных помещениях. Под навес таверны вошли два стражника, и Юлиан отступил чуть дальше в полутьму, прислушиваясь к гудящей толпе. Группа людей слева расчехлила трубки и принялась курить, попыхивая тягучим дымом.

Справа за деревянной колонной раздался голос.

— Момо, друг! — прогромыхал посетитель.

Юлиан смолчал, хотя обращались явно к нему, и лишь нахмурился, продолжая слушать звуки таверны. Пальцами он нащупал рабский ошейник и убедился, что тот надежно спрятан под лентами. Посетитель справа пожал плечами и снова замолотил ложкой.

Все вокруг гремело и звенело. Толпа неустанно говорила. Зазвучала лютня менестреля, который смог воззвать к тишине. Инструмент запел о северных женщинах, да не простых, а голых, манящих и красивых. Народ радостно загудел и стал подкидывать в шляпу на полу монетки. Получив одобрение толпы, менестрель, донельзя довольный, раскланялся и стал напевать уже другую песню. Пел он про двух ротозеев, которые открыли свои рты посреди дороги, отчего у них сбежали рабы. Однако песня эта, донельзя сказочная, уже не снискала такой славы, как первая, потому что женщин любят все, а уж северных, с их синими глазами, белоснежной кожей и черными волосами, так и вовсе почитают идеалом красоты.

Посетитель справа от Юлиана продолжал энергично работать ложкой в каше, закусывая хлебным ломтем.

— Эй, Момо! Да присядь ты уже! — закричал он, перекрывая гул. — Чего встал столбом? Ну как чужой!

Дождь стал стихать. Юлиан поначалу мотнул головой и уже было направился к выходу, как вдруг заметил напротив таверны проходящего охранника Иллы, который вертел головой. Тогда он шмыгнул за стол, чтобы укрыться за колонной. Меньше всего сейчас ему хотелось встречаться с теми, кто был приставлен к нему для контроля.

— А ты же с Севера, Момо? — спросил посетитель.

— Так и есть, — не спуская глаз с двери таверны, ответил Юлиан, присев рядом.

— А-а-а, понятно. У вас там правда такие девки красивые водятся? Ну, как этот брынькальщик пел…

— Водятся.

— Везет… Я б с такой пообнимался. Эх… Ладно, рад был снова увидеться. Бывай!

— Снова? — спросил Юлиан. — Послушай, я тебя не припомню. Ты меня с кем-то перепутал.

— Да как же… Несколько дней назад ели с тобой. Ты взял кашу, пшенку, а я овсянку.

— Я не могу есть кашу, — Юлиан широко улыбнулся, обнажив клыки. — Ты точно перепутал.

— Да нет, я слепой, что ль? Вот как сейчас тебя тогда видел.

— Пил?

— Ну, было дело, да, вечер был, пивка накатил слегка до этого. Тут оно забористое, хорошее — из-под руки пивовара Брегена, — посетитель отодвинул миску и грохнул на стол пару монет. — Ладно, может, действительно спутал. Бывай…

С этими словами он поднялся и исчез из таверны, заспешив по своим делам. Да и ливень как раз прекратился.