Д. Штольц – Искра войны (страница 35)
Показалась дворцовая стена, и Юлиан поднял голову к огромной Коронной башне, стараясь различить свет на высоких этажах. Однако верхние ярусы были черны, в то время как на нижних кипела жизнь. Навстречу скользнула тень. Юлиан плотнее замотался в плащ, глубже надвинул капюшон и разминулся с незнакомцем. Тот тоже пожелал быть неузнанным и прошел, кутаясь, улочку в стороне. За ним шлейфом протянулся запах женских духов: корица с лавандой. Амурные дела, сокрытые в ночи, усмехнулся про себя веномансер. Не думал он, что станет одним из таких приходящих любовников.
Ворота хозяйственного двора были приоткрыты. И вот знакомая башня кордегардии, снова пустая. Латхус поднялся по винтовой лестнице. Опять этот коридор, в котором будто нарочно потушили все лампы. Юлиан последовал в комнатку с бельем.
— Приведи себя в порядок. Омой руки карьением. Затем мы отправимся к почтенной Маронавре, — прозвучали знакомые слова.
Поморщившись от приказа, Юлиан скинул грязные сапоги и надел мягкие туфли с кисточками. Затем окунул руки в прозрачную воду, которая пахла кислотой, и обмыл ладони от возможного яда.
Потайная дверь в бельевой открылась. Затем последовала череда пыльных коридоров, по которым ходит не так много людей. И вот показался проем, из-под которого лился свет и запах мирта с ванилью. В прошлый раз Юлиан был одержим яростью, а теперь его сковало смущение, потому что не каждый день приходится заходить в покои королевы. Он вытер вспотевшие ладони о шаровары и коснулся ручки двери, пока Латхус возвращался к лестнице. Наурика сидела в кресле у камина, в котором трещали поленья. Отблески огня играли на ее горделивом лице, блестели на золотых украшениях в косе и пышной сорочке. При скрипе двери она повернула голову, но сделала это нарочито медленно. Взгляд ее, спокойный и властный, замер на вошедшем Юлиане, и тот отвесил поклон. Королева не ответила. Она лишь скользнула взором вниз, к ногам, и Юлиан, сам не осознавая, посмотрел туда же. Уж не обут ли он в грязные сапоги?
— Доброй ночи, Ваше Величество, — произнес он негромко и скинул плащ на спинку пышного алого диванчика.
— А ты сегодня вежлив, Вестник. И чист…
Наурика насмешливо вскинула брови. Лоб ее, высокий и округлый, отливал белизной, а на полных губах притаилась полуулыбка. Две толстые косы, мягкие, как южный шелк, лежали на покатых плечах. Королева ждала, не шевелилась.
Юлиан понимал, что с ним заигрывают.
— Ваше Величество, сегодня другие обстоятельства, — не спрашивая разрешения, он присел в кресло напротив. — Вы сегодня, как я вижу, тоже в более добром расположении духа.
Он потянулся к столику справа, который ломился от яств. Здесь были и серебряные подносы с сушеным виноградом, персиками, хурмой и грушами, и отливали рубином графины с кровью и вином. Взяв в руки бокал с уже налитой остывшей кровью, он привычно принюхался и отхлебнул. Наурика выудила с блюда виноградину. Бокал с алым вином покоился у фруктов, но очень скоро королева тоже взяла его в белую руку и отпила. Затем сказала:
— Сначала я желаю принять извинения от тебя, Вестник, за твою дурную выходку.
Юлиан внутри напрягся, негодуя от женской обидчивости, которая довела до исступления не одного мужчину, но ответил, наоборот, притворно добродушно и легко, чтобы сгладить ситуацию:
— Прошу меня извинить, Ваше Величество, что я снова покажусь вам не породистым жеребцом, а свиньей. Однако я не намерен приносить извинения… — Он наклонил голову, разглядывая завязки на платье, нарочито подраспущенные. Только руку протяни, и платье скатится с плеч.
— Ах, вот оно как… — вздернула бровь королева. — Почему же?
— Я не знал, кто такая почтенная Маронавра, и не ожидал встретить вас. Мой поступок произрастает не из неуважения к вашей святейшей персоне, а из неосведомленности мной о том, кого я должен был встретить за этой дверью.
— То есть, будь здесь почтенная Маронавра, ты бы даже не снял сапог? — улыбнулась Наурика и откусила белоснежными зубками кусочек яблока, нарезанного на подносе.
— Сапоги в таком деле неудобны, — ответно улыбнулся Юлиан и поставил пустой бокал на столик. — Но что сделано, то сделано… Мне кажется, что, если бы вы были оскорблены моим поступком, я бы здесь не сидел, а был низвергнут достопочтенным Ралмантоном.
— Твой отец печется о твоем благополучии. И он уже принес за тебя извинения.
Оба замолкли. Они знали, зачем встретились в спальне втайне от всех. Оба разглядывали друг друга, проходя по линиям и изгибам тела, чертам лица, оценивали. Наконец Наурика взяла дольку груши, съела ее, запила душистым вином и грациозно протянула ручку. В ответ на это Юлиан припал губами к ее пальчикам, вложив в поцелуй всю страсть. Три года назад он и думать не мог, что судьба так распорядится им и он будет целовать королеву. Вскоре они лежали под тяжелым балдахином кровати, утопая в одеялах и подушках. Юлиан уже никуда не спешил. Он то нежно гладил белое, мягкое тело Наурики, то горячо прижимал ее к себе, то целовал. И она отвечала: на горячий поцелуй такой же страстью, на нежность — лаской. Будто изголодавшаяся женщина.
— Ты не торопишься уходить, Вестник? — иронично заявила она чуть погодя.
— Вы выгоняете меня? — отвечал он колкостью на колкость. — Одно ваше слово — и я уйду.
Но Наурика молчала и только загадочно улыбалась. Ее растрепанные косы лежали на подушках, а из-под одеяла выглядывали голые плечи и пышная грудь. Можно не торопиться, думал Юлиан. Завтра старик Илла будет в особняке, а Латхус на то и Латхус, что будет стоять у лестницы, сколько ему велено.
Весенний свежий ветер кидался на стекла, разбивался о мощь дворца и стихал, чтобы вновь кинуться с новой силой в попытке победить эту могучую цитадель.
Камин стал тухнуть. Юлиан разорвал объятья и, видя, как блекнет и гаснет искра, пошел подкинуть дров. Он сел в кресло, разворошил кочергой пламя, наблюдая, как оно игриво затрещало деревом, как посыпались в стороны искры. Наурика тоже поднялась. Она накинула на себя халат и присела рядом с камином. Задумчивым, но довольным взглядом она посмотрела на Юлиана, на его горделивую осанку и потянулась пальчиками к бокалу с вином.
— А ты стоек к непогоде и холоду, — улыбнулась королева, протягивая ступни к огню, чтобы согреть их. — Отец твой рассказывал, что ты родился в Земле олеандра. Это правда?
— Да, Ваше Величество.
— И как же там, намного холоднее?
— Холоднее… Почти каждую зиму дуют ветра, которые клонят деревья к земле. Эти ветра все зовут феллом и считают, что они рождаются из ноздрей сначала Роваха, потом Холонны и в конце уже Сноула. Горы обрастают льдом, а ветер под ними стелется поземкой, и невозможно сделать ни шагу. Но весной все расцветает и холмы укрывают голубые олеандры, Ваше Величество.
Наурика смолчала и лишь задумалась, слегка прикрыв веки. Она раскачивала рукой бокал, глядела на вино и хмурилась. Тогда Юлиан решил продолжить рассказывать:
— Весной, с месяца авинны, спускаются с гор полноводные реки, а в лесах разносится запах можжевельника. Море становится мягким и ласковым, шторма утихают, и рыбаки покидают нашу ноэльскую бухточку, которая притаилась между горами. Знали бы вы, Ваше Величество, как велико море.
— Отчего же не знать? — вскинула взор Наурика. — Я знакома с морем по стихам Либелло Лонейского. Он объехал весь Юг, в том числе и Ноэль, в семнадцатом веке. Я была и на холмах с голубыми олеандрами, о которых ты говорил, Вестник, и во дворце Бахро, выстроенном из красного камня. В стихах…
— Но то поэзия, Ваше Величество… — осторожно улыбнулся Юлиан. — Море нельзя познать по стихам, — добавил он. — Как и женщину.
— И все-таки твой отец не соврал. Хоть и вырос ты в хлеву, но породу не скрыть, — улыбнулась королева, прикусив губу. — Что касается Либелло, моего любимого Либелло, то я хочу снова услышать его. Возьми в шкафу книгу… Пока я отдыхаю, почитай мне его. Уверена, ты найдешь описание Ноэля таким, каков он есть, и согласишься, что после строк милого поэта ты перенесешься мыслью даже в незнакомое место, как в родное.
Юлиан встал за книгой Либелло Лонейского, нашел ее среди прочих, посвященных поэзии, и вернулся в кресло. И принялся читать негромко, но как можно выразительнее. И хотя он был душевно скуп к лирике и, как ни старался, никогда не чувствовал в себе этих аристократических струн, на которых любили играть поэты, но стихотворения о Ноэле он нашел красивыми. Так они и просидели с королевой почти до самого рассвета, больше беседуя, нежели предаваясь утехам в постели.
Глава 9. В башне Абесибо
Ученый приют был самой крайней правой башней, упирающейся одним своим боком во дворец, а другим — в сад Отцов, который выходил к великой реке Химей. Днем в этой башне всегда царила суета. Здесь собирались все придворные ученые — от звездочетов до сведущих в ядах веномансеров. На первых этажах располагались кладовые, склады для алхимии и трав, комнаты для низшей прислуги. Начиная с третьего этажа появлялись совещательные залы, в которых на собраниях ученые мужи таскали друг друга за бороды. Надо сказать, эти собрания проходили с завидной регулярностью, потому что всегда было что обсудить. Еще выше располагались лаборатории, «мудрые комнаты» (залы малых заседаний) и покои приближенных к консулам людей и вампиров.