Д. Штольц – Искра войны (страница 27)

Однако то тут, то там мелькали знакомые лица. За три года Юлиан запомнил многих. Вот между шатрами, над которыми реяли знамена Элейгии, показалась в сопровождении свиты старая аристократка. Эту аристократку он уже знал по жертвоприношению в храме. Она же, увидев Вестника, ненадолго замерла, покровительственно улыбнулась и прошествовала дальше. Юлиан миновал шатры Рассоделя Асуло, военачальника, и не удержался, чтобы не поморщиться от звериного запаха. За ними, чуть дальше от Пущи, стояли палатки, расписанные золотыми лентами, где жил Абесибо Наур. Вампир выжидающе прислушался, но ответом ему стала лишь тишина, потому что в главном, самом высоком шатре лежали артефакты со звуковым щитом.

Туда как раз подъехал молодой мужчина с сопровождением, спрыгнул с изящной кобылы и вошел внутрь.

В нем Юлиан узнал младшего сына Абесибо, Мартиана Наура, по слухам, единственного из детей архимага, который не выгрызал себе путь к власти.

Тут же из глубины лагеря показалась еще одна фигура со свитой — Дайрик Обарай. Перед королевским веномансером раздвинули пологи шатра, и он тоже пропал в его глубинах. Проводив их всех взглядом, Юлиан зашагал дальше и уже на подходе к высокому треугольному шатру из красной парчи почувствовал разлившийся запах лекарств и духов из цитруса.

У входа его встретил караул.

— Еще спит, — заявил один.

— Я тогда позже зайду, — кивнул Юлиан, готовый отправиться на поиски ворона Кролдуса.

— Нет, нет! — отозвался второй. — Сказали, мол, дело важное. Писарь доложил, тебе бумагу важную, с печатями, подготовили. Так что тебе нужно побыть тут.

И тогда Юлиан все понял и, хмуро улыбнувшись, нырнул под полог шатра. После яркого весеннего дня его встретила полутьма, разбавленная лишь одним сильфовским фонарем — да и тот висел в углу на шесте.

Не входя в покои Иллы, он сел на скамью, скрестил руки на груди и некоторое время наблюдал за слугами и рабами. А те сами украдкой глядели в его сторону. Чуть позже явился писарь Броулий и раболепно улыбнулся сидящему Юлиану, затем пропал в следующей огороженной пологом комнате.

«Значит, Илла исполнил свое обещание», — подумал тот.

День медленно перетек в вечер, и по всему лагерю зажглись светильники. Юлиана позвали. Он прошел три небольших шатра, соединенных переходами, пока не попал в самый большой — хозяйский.

Илла уже сидел на постели, листая книгу, а его нагое тело, укрытое только в бедрах, обтирали мазями. Ребра его торчали, обтянутые кожей, а живот ввалился. Вокруг проснувшегося старика, который копил силы для ночного театра, вились Викрий и Габелий, смешивая нашептывание заклинаний с использованием лекарств.

Понимая, что придется подождать еще, Юлиан присел в углу за шкафом с книгами. Вместе с советником прибыла и часть его имущества. Шатер обставили с такой порочной роскошью, что не было сомнений: Илла не чурается своего баснословного богатства.

Время тянулось. Уже сгустились сумерки, готовые уступить место ночи, полной звезд, а Иллу Ралмантона только-только начали одевать. Его облачили в нижнее платье из тончайшего хлопка, чтобы не бередить язвы, затем надели еще одно, уже из черного шелка, расписанного золотом. Ему подтянули чулки на кривых, худых ногах. После слуги нарядили своего хозяина в верхнее парчовое платье с расклешенными длинными рукавами, подвязали ему в талии алый пояс, обозначающий статус консула, и стали накручивать на рябую голову шаперон. Попутно Юлиану приказали одеться в самый лучший его костюм, и тот исполнил наказ.

Наконец Илла Ралмантон поднялся, взялся за свою трость и лишь тогда посмотрел на сидящего в углу.

— Подойди, — приказал он.

Дождавшись, когда раб приблизится, он отставил ненадолго трость и взялся пальцами за его шею. Звякнула о перстни табличка с выбитым именем хозяина. Обод упал на ковры, устилающие шатер. Тут же рядом донесся голос писаря, торжественно зачитывающего скрепленную печатями бумагу:

— «Именем Морнелия Прафиала Молиуса рабу Юлиану, принадлежащему достопочтенному консулу Илле Раум Ралмантону, по прошению достопочтенного Иллы Раум Ралмантона даруется свобода вместе с правами и обязанностями горожанина Элегиара. Взнос за прошение в сумме 30 золотых был уплачен в казну Иллой Раумом Ралмантоном 5-го числа авинны».

Подняв глаза, Юлиан поблагодарил Иллу Ралмантона. В ответ тот покровительственно кивнул, сохранив на лице, однако, маску холода. Прошуршала мантия, и вместе со свитой советник направился к выходу. По плечу Юлиана похлопал проходящий мимо Габелий, глаза которого лучились восторгом. Дигоро же смолчал, лишь ускорил шаг, чтобы не отставать. Ему претила мысль, что его сосед по комнате в шаге от того, чтобы стать его хозяином.

— А я говорил, — шептал Габелий. — Я говорил, что все так и будет, Дигоро… Что скоро Ралмантонов станет двое…

Тем временем Илла Ралмантон медленно шел к центру лагеря, где уже нависал громадой театр, освещенный огнями ламп. Знать текла рекой внутрь. В воздухе витало ожидание театрального представления. Развевались легкие шали, откидывались игривым ветром края шаперонов и пелерины, тот же ветер подхватывал обрывки веселья и доносил их в отдаленные углы лагеря. Переливались в свете ламп самоцветы, смешивались между собой запахи зеленой пущи, весны и ароматы духов.

Юлиан шел рядом с Иллой. Он разглядывал красивых женщин, искал глазами мягкие очертания суккубов, в рогах которых шелестели золотые нити. Вместе с тем он не переставал искать и старого ворона Кролдуса, зная, что тот должен быть где-то рядом. Театр встретил их непрестанным гамом — в один поток слилась перед входом вся знать, пестрящая роскошью, как деревья по весне листвой. Не было здесь ни капли бедности. Все надели самое дорогое, и даже рабы бряцали украшениями, переданными им господами на эту ночь, чтобы показать их благодушие и богатство.

Перед Иллой Ралмантоном расчистили путь.

Илла зашел в театр.

Слева лежали под луной трибуны, а вот справа их укрывал высокий навес. В навес вшили сильфовскую крошку, поэтому у лучших мест тоже были звезды, хоть и свои. Богато одетый Илла направился туда, шелестя подолом мантии по доскам, и, пока он поднимался по ступеням, Юлиан с любопытством того, кто лишен счастья наблюдать такое событие ежегодно, разглядывал раскинувшийся перед ним простор. Они поднялись наверх, прошли в ложу-беседку, украшенную красными цветами, крокусами и бугенвиллиями. Здесь уже сидели все консулы со своими семьями и личной прислугой.

А еще ступенькой выше чинно восседали в креслах король Морнелий Слепой, его брат Фитиль, жена Наурика Идеоранская и дети: Флариэль, Итиль, Морнелий-младший, а также Сигрина и Аль.

Илла приложил персты ко лбу и поприветствовал сначала короля, потом консулат. Ответом ему стали улыбки, кое у кого уже подслащенные вином.

Сцена пока была черна, будучи неосвещенной.

Сев сбоку от советника, Юлиан ненадолго обернулся, чтобы встретиться беглым взглядом с королевой Наурикой. Та утопала в одеждах — только белое лицо и пальцы выглядывали из-под тяжелых объятий парчи. Он ждал, пока ее взгляд не остановится на нем, а когда это произошло, в приветствии по-южному приложил пальцы ко лбу, затем почтительно улыбнулся. Наурика ответила беспристрастным ледяным взором, глядя сквозь него, и тут же отвлеклась на свою маленькую дочь.

«Обиженная женщина хуже гарпии», — сделал вывод Юлиан.

За два месяца Илла Ралмантон так и не получил красного конверта. Ну что ж, что случилось, то случилось — сделанного не воротить. Тем не менее, хоть Юлиан и старался больше не оглядываться, чтобы не привлекать внимание, сам он чувствовал, что Наурика его все-таки разглядывает. Или ему этого хотелось.

Чуть погодя Юлиан посмотрел вправо.

Там, в другой беседке, восседал архимаг. Абесибо Наур утопал в подушках и беседовал с военачальником Рассоделем Асуло касаемо того, что его лишили полноты власти по проверке прибывших во дворец людей, передав ее советнику. Взор Юлиана скользнул по архимагу и остановился на его жене — Марьи. Та слыла редкой красавицей. Ей было уже под полсотни лет, но она смогла сохранить красоту, причем красоту удивительно породистую. Как и ее супруг, Марьи родилась в Апельсиновом Саду, некогда принадлежащем Нор’Эгусу. И как у многих эгусовцев, глаза у нее были цвета меда. Сама она тоже напоминала медовую статую: загорелая, с кожей цвета латуни, со взглядом львицы, подернутым кротостью, с тонким станом и длинными ногами. Прекрасная Марьи была одета, как и все покорные элегиарские жены, во множество тканей, но казалось, что тело ее двигается будто отдельно от одежды — и каждому открывалась ее природная грация и утонченность. Марьи не увлекалась модой и не белила отчаянно лицо, как это делали придворные, но, поступи так, возможно, она не была бы так прекрасна, как сейчас. И все взгляды устремлялись к ней. Все смотрели не на королеву, сидящую в кресле, как в железных тисках, а на Марьи. Она то и дело двигалась, улыбалась и гладила мужа по плечу, позволяя себе прилюдно это выражение любви. А вокруг нее сидели ее дети: красивые, статные, с таким же затаенным хищным взором, передавшимся и от отца, и от матери.

Один лишь Мартиан Наур, младший сын архимага, примостился отстраненно где-то сбоку, ближе всех к Юлиану. Облокотившись в кресле на руку, он задумчиво глядел на еще пустую сцену.