Д. Штольц – Искра войны (страница 26)
Младенец ее не понимал. Да и ему ли предназначались эти слова? На теплое хлопковое одеялко, нарезанное из тканей для нижних платьев, капнула горькая слеза. Йева ее растерла, словно пряча от всего мира, а затем стала вытирать свои мокрые щеки рукавом. Эта слабость продлилась недолго. Она сглотнула большой и колючий ком в горле и вновь погладила шейку малыша.
— А может, помочь тебе, маленький человечек? Я вижу, что тебе плохо, вижу твои страдания. Может, подарить тебе быструю смерть?
Йева еще некоторое время в странном отрешении ласкала пульсирующую под пальцами кожу, пока вдруг не надавила на нее обращенным острым ногтем.
Струйка крови побежала вниз, впиталась в пеленку. Личико младенца сморщилось. Он надрывно вскрикнул, но тут же затих из-за слабости, что сковала его язык и тело. Йева медлила. Она поглаживала рукой обнаженную шейку, чувствуя, как там медленно, но верно затухает жизнь. Жизнь, которую она может разом оборвать, чтобы избавить несчастное создание от страданий.
Но она так и не смогла этого сделать. Не выдержав, она вдруг громко разрыдалась и прижала младенца к груди. Тот остался безмолвен, лишь кряхтел да тяжело сопел, а блестящие от жара полуприкрытые глазки глядели в пустоту.
Йеве казалось, будто бы сейчас в ее руках умирает вся ее жизнь и остается лишь одиночество.
Тогда она заперла на засов дверь, положила младенца на кровать, легла рядом и обняла его рукой. Сжав губы, чтобы не расплакаться, а хотя бы ради отца она должна быть сильной, графиня прижалась к умирающему комочку, уткнулась в пока еще сухие пеленки и замерла. Так вдвоем они и пролежали до самой ночи, когда луна взошла над горами и осветила сквозь узкую бойницу старенькую кровать. Тогда же младенец ненадолго ожил и зашевелился. Принюхавшись, Йева замотала горячее тельце чистым одеялом, затем снова его обняла. Комочек притих и уснул.
А утром, как только забрезжил рассвет, из пеленок донесся крик. Хотя нет, крик донесся не сразу. Сначала графиня услышала шевеление. Одеяло задергалось, младенец в нем заворочался, и уже чуть позже из уст младенца послышался писк. Писк нарастал, движения в пеленках становились будто бы яростнее, а потом уже, да, голодный и сердитый вопль оповестил весь замок о том, что кто-то готов покушать.
Йева захлопала глазами, коснулась ладонью тепленького лба, уже не такого горячего, как ночью, и спрыгнула с кровати.
— Бавар! — закричала она непривычно громко.
Бавар возник на пороге, в тулупе и шапке — он вечно мерз, — и стал ждать приказа.
— Ну что надобно, а?
— Кормилицу веди!
Спустя полчаса ребенок неистово чавкал и похрюкивал, хватаясь ладошками за большую грудь. Йева же завороженно смотрела на него, розовощекого, оживающего на глазах, будто и не лежал он недавно при смерти.
— Чудо же, чудо! — не верила своим глазам селянка, которая приходила днем ранее. — Ямес, поди, позаботился о вашем малыше, госпожа. И как ест, с каким аппетитом!
Когда кормилица покинула замок с обещанием прийти по первому требованию, Йева взяла кряхтящего младенца на руки. Она не знала, что с ним делать, поэтому держала завернутое в одеяло тельце робко и неумеючи. Однако что-то внутри нее поднялось, из глубины души выросла и расцвела нежность, пробилась через все годы одиночества, и Йева снова разрыдалась. Но разрыдалась она уже от какого-то внутреннего счастья, пока ей непонятного. Она прижала к груди пытающегося скинуть оковы пеленок младенца и поцеловала его в лоб, под черный чуб.
— Вот ты какой у меня упертый… Ройс… — прошептала она, вытирая слезы.
Глава 7. Шествие Праотцов
Юлиан сидел на берегу искристого ручья в Пуще Праотцов и погружал в него руку до запястья, чувствуя приятную прохладу. Ему всегда нравилась вода. Помнится, Вериатель любила неожиданно выскакивать из нее, обдавая его, тогда еще мальчишку, фонтаном брызг, а потом смеялась и танцевала вокруг. Сейчас встречи с ней стали постоянными, но проходили они в мрачном зале под землей. Казалось, что молчаливая черная вода храмового озера сказывалась на характере Вериатели. Демоница теперь всегда являлась отрешенной и задумчивой, а Юлиану так не хватало ее озорства. Но сюда она не явится. Да и он ее не позовет, боясь, что вмешаются маги.
А маги тем временем ходили где-то сзади, за деревьями, между алыми шатрами.
Вскинув голову, Юлиан разглядел сквозь сочную листву солнце. Оно струилось яркими лучами, просачивалось между раскидистыми кронами платанов и изливалось морем света на траву. Когда-то Пуща Праотцов действительно была пущей, густой и непроходимой, но вот минуло уже три сотни лет, как эту землю превратили в святилище. Пущу очистили, порубили все деревья, кроме платанов, облагородили дорожки, украсили ветви алыми лентами — и она стала полным света лесом, сохранив от изначального облика одно лишь имя. Между ветвями вдали виднелся шпиль храма Прафиала. Еще дальше, на северо-западе и западе, должны притаиться и храмы других первичных Праотцов: вампира Гаара, оборотня Химейеса, суккуба Зейлоары, ворона Офейи, змея Шине. А ведь, думал Юлиан, храм Гаара, в котором он пролил море крови, сейчас залит ярким весенним солнцем. И не поверишь, что под его сводами таится смерть.
Где-то позади лагерные инженеры закричали на нерадивых рабов, поднимающих шатры, и до ушей вампира донеслись обрывки их слов о прибытии консула Кра Черноокого, который любит, чтобы все было построено по правилам. Значит, скоро явится со сведениями и архивный ворон Кролдус. Все решится со дня на день.
— Скоро все решится… — повторил сам себе Юлиан.
Он рывком поднялся с корточек. Затем поправил под шароварами чулки, которые вечно норовили сползти по икре вниз, и быстро зашагал к лагерю.
В лагере царили суматоха и веселье — все готовились к Шествию Праотцов. Праздник это был миролюбивый, не в пример гааровскому. Событие призывало всех к единству, и в период до и после этого дня запрещалось лить кровь — от бараньей до человеческой. На Шествие вся аристократия любила выезжать к Пуще Праотцов, чтобы насладиться весной, танцами, песнями и театральными представлениями.
В центре бивуака возводили помост как раз для театра.
Юлиан наблюдал, как полсотни рабов-вампиров и с десяток дэвов с натугой поднимали с помощью канатов центральную опору для шатра, и гадал, сколько же людей там поместится, когда здание достроят. Событие обещало быть очень интересным. Уже ночью состоится первое представление.
— Эй, Юлиан!
К нему, насупившись, шел Дигоро, у которого под мышкой был зажат затертый до дыр молитвенник. Налетая, веселый ветер трепал края пелерины старика, а старый веномансер с раздражением одергивал их.
— Чего тебе, Дигоро?
— Хозяин скоро проснется. Сказали, он будет ждать в шатре, — ответил старик и тоже задрал голову, рассматривая опору для театра.
— Спасибо, явлюсь. А ты почему с молитвенником ходишь?
Дигоро бросил лютый взгляд на бегающую меж шатров стайку суккубов, чьи голоса разливались звоном.
— Потому что бродят тут всякие… Только и успевай молиться… Еще и эту гадость строят! — и он беспардонно ткнул пальцем в театр. — Предаются праздности, Юлиан. Наши предки проводили всю жизнь в труде, а тут, гляди-ка, одни праздники. Делать им нечего!
— Так что же, — рассмеялся беззлобно его собеседник. — Отменить теперь праздники?
— Отменить! Делами надо заниматься!
— И от праздника Гаара, соответственно, тоже нужно отказаться для совершения дел?
— Что? Нет! Это другое! Накажет тебя Гаар за такое богохульство! День Гаара — это день почтения! А что такое день Шествия Праотцов? Чепуха, разведенка грязевая, которую под видом снадобья продают толпе. Я помню, в моем детстве таким не занимались… И не было этих театров… И суккубы место свое знали!
Юлиан отмахнулся.
— Дигоро, ты бы радовался, что находишься здесь, среди этого празднества. Ни одно королевство не может похвастаться таким размахом событий. Ты посмотри, какой театр они возводят, посмотри, как украшена Пуща! Обвита алыми лентами, как девица. Погляди на вычищенные ручьи и речушки. Красота, Дигоро, весна! И только ты всем недоволен!
И Юлиан, все-таки счастливый оттого, что стал частью праздника, расправил плечи и вдохнул грудью свежий воздух. Сзади, за его спиной, смешивались шелест листвы из Пущи, пение птиц и окрики лагерных инженеров. Погода была диво! Все жило и двигалось.
— Ну да, есть и хорошее в этом дне… — неожиданно согласился Дигоро.
Юлиан удивленно повернул голову в его сторону. Неужто искра любви к жизни осветила черную душу старика?
— Что же это?
— Грымза моя заболела кровянкой! — И старик счастливо и ядовито расхохотался. — Чую, помрет! А я говорил ей, не покупай прокаженного, а она: «Дешево зато, ничего не станется». Счастье мне, счастье! Слава Гаару, он внемлил!
Завидев очередную стайку суккубов, Дигоро презрительно хмыкнул, достал из-под мышки молитвенник, раскрыл его с хрустом из-за уже изношенного переплета и принялся читать. Затем пошел в сторону Пущи. Там он хотел побыть один, чтобы позже вернуться. Разглядывая спину удаляющегося вампира, Юлиан покачал головой и направился энергичным шагом к шатру.
По пути он рассматривал гербы провинций, явившихся на празднество. Прибыли богатые плантаторы из Полей Благодати, где выращивали два урожая в год. Прибыли аристократы и торговцы из Апельсинового Сада, где шапероны сменялись тюрбанами, а расиандская речь смешивалась с эгусовской. Прибыли из Байвы почтенные старцы с белыми до пояса бородами, изучающие магию Праотцов. Прибыли все верховные жрецы провинций, восхваляющие Праотцов в пламенных молитвах. И тем более прибыли менестрели, поэты и драматурги, пишущие все о тех же Праотцах.