Д. Штольц – Искра войны (страница 25)

Берта не выдержала. Спрыгнув с другой стороны телеги, она побежала по тропе без оглядки, проваливаясь в снег. Все дальше и дальше. Прочь по тракту. Впрочем, тропу порядком замело, и где тракт, а где лес — тяжело было понять. Женщина прижимала к себе корзину с орущим сыном, мороз щипал так и не укрытую грудь, а паршивые сапоги, доставшиеся от матери, глотнули пухлого снега. Сзади разносились крики, мужа и мулов, вперемешку с волчьим рычанием. Но скоро все пропало, и лишь скрип уже замерзших ног в плохонькой обувке оповещал о том, что здесь кто-то есть. Берта не останавливалась. Волки сожрут мужа, двух мулов — ну чем не добыча? Отстанут же, поди. Она бежала во тьме, отдаляясь от тракта с каждым шагом. Бежала, как ей казалось, долго. Но луна так и висела в небе, показавшись из-за грузных серых облаков лишь на мгновение, а лес все не кончался. «Где Ясеньки? Где большак?» — Берта рыдала, но боялась вернуться. Скрип от каждого шага казался невыносимо громким в ночи, а ребенок продолжал вопить. Среди сосен, в пелене метели, загорались желтые глазки чертят, которые следили за женщиной.

— Тише ты, маленький… Тише, а то услышит кто… — умоляла младенца Берта, но безуспешно. Попробуй объясни молокососу, который еще даже не сидел, что они одни в лесу.

И их услышали. Вой, снова этот вой! Они выбежали слева. Эти же? Возможно, морды в крови, но их меньше. Другие, вероятно, караулят добычу. Берта зарыдала и побежала дальше, загребая сапогами снег к насквозь промерзшим ногам. Шапка с теплыми наушами, которую муж подарил на праздник Лионоры, осталась где-то позади. Черные как смоль вихры безжалостно трепал ветер.

Волк прыгнул справа — добыча казалась легкой. Женщина упала на снег, подмяла под себя корзину и завопила. Непонимающее дитя вторило ей, испугавшись удара. Второй волк прыгнул на спину, вцепился в одежду. Они рвали, кусали и царапали, но Берта продолжала корчиться над корзиной, пряча сокровище под животом, согнувшись пополам и обняв.

В конце концов в лесу все смолкло и вслушалось. Утробно рычали волки, пытаясь добраться до чего-то пищащего под телом убитой женщины. Но та, словно была еще живая, не отпускала.

А потом они как один подняли морды, вслушиваясь в черные дали сосняка. Волки сделали шаг назад, поджали пушистые хвосты и отступили — исчезли в снежной пелене.

Чуть погодя от бурелома отделились черные создания, под два десятка. Крупные, с лоснящимся мехом и длинными передними конечностями, они спустились с заваленного старыми соснами пригорка, обступили труп и стали обнюхивать. Слизнули с отрешенного из-за смерти лица снег вперемешку с кровью. Один из вурдалаков, поняв, что женщина мертва, вцепился в одежду и попытался оттащить тело. Наконец над стремительно заметаемой снегом корзиной с дико вопящим младенцем склонились широкие морды с приплюснутыми носами и маленькими, глубоко посаженными глазками.

Самый крупный вурдалак, вожак стаи, неловко схватил зубами ручку корзины и, скуля от неудобной тяжести, помчался со всей прытью на запад.

Утром

Кобыла с трудом взметала снег на тракте, проваливаясь по самую грудь в сугробы, что намело ночной вьюгой. В конце концов Йева не выдержала, сползла с седла и буквально нырнула в объятия снега. Отплюнулась и побежала что есть сил к краю леса. У ворот Офуртгоса позади нее топтались три сопровождающих охранника в гвардейских доспехах Тастемара. Им было приказано не мешать, но мужчины не находили себе места, видя, как щуплая графиня тонет в сугробах.

От черных деревьев отделился вурдалак. Он, шатаясь, подошел к Йеве по снегу и рухнул на все четыре лапы. Хозяйка Офурта перехватила у него поклажу, быстро потрепала демона по уставшей морде, точно собаку, и живо побежала назад, держа корзину над головой.

Младенец внутри корзины притих и казался будто мертвым, но его сердечко еще трепыхалось во впалой груди. Стучало оно тихонько и медленно, как у спящего, а ресницы на бледном лице укрылись снегом.

— Покормите вурдалака! — бросила гвардейцам Йева.

Она вскочила на кобылу и поскакала сквозь живой и гудящий городок к замку, а за ней, тоненькой как тросточка, еле поспевали два бугая. Третий остался кормить вурдалака, который не остановился за всю ночь ни на мгновение, гонимый чужой волей.

Калитка ворот распахнулась. Йева, минуя амбары, конюшни и пристройки, вбежала в промозглый донжон. Там перепуганные слуги в спальне подали уже подготовленные меховые одеяла. Графиня спешно размотала младенца, сняла с него грубую, выцветшую шапочку и принялась растирать ручки и ножки. Младенец лежал в мехах и не шевелился. Губы и щечки у него были цвета синевы. Снег оттаял с его замерзших ресниц и теперь стекал холодными ручьями по белому тельцу. И все-таки чуть погодя он раскрыл свои плотно сжатые кулачки и попытался закричать, но не смог — лишь кривлялся, будто в беззвучном вопле, да медленно, чересчур медленно водил из стороны в сторону конечностями.

— Бавар! — закричала Йева слуге в коридоре. — Найди в городе кормилицу!

— Когда? — лениво откликнулся тот.

— Сейчас! Чтобы стояла тут уже! Живо!

Слуга, вздохнув еще ленивее, поковылял из замка. Когда Йева осталась одна, она продолжила растирать голенькое тельце, лежащее посреди мехового одеяла.

— Прости, маленький… Не успела я твою мать спасти. Эти чертовы волки перегрызли уже с десяток поселян за последние дни, зима-то лютая, — вздохнула Йева, а потом добавила еще горше: — И ты скоро последуешь за матерью.

Она погладила черный чуб на лбу круглого, как солнышко, личика. Затем спустилась к носу картошкой, скользнула ладонью по мягкому животику, чуть ниже которого скукожились мужские гениталии. В спальне было зябко, но камина тут не полагалось, ибо замок этот строился не для людей, а для вампиров.

Когда младенец немного согрелся, графиня завернула его в одеяло. Впрочем, завернула неумеючи. То тут, то там торчали то ножка, то ручка. Поморщившись, в конце концов Йева смогла замотать его так, чтобы ничего не высовывалось. Ребенок был тих и на удивление спокоен, и вот это его молчание забирало последние надежды на то, что он останется живым.

Раздалось журчание.

— Ах вот ты какой, маленький человечек.

И Йева, вздохнув с мягкой улыбкой, стащила намокшее одеяло и закутала маленького человечка в новое, дабы тот не замерз.

Уже спустя час на пороге возник Бавар, а рядом с ним насмерть перепуганная селянка, молодая и с большими грудями.

— Покорми! — строго приказала графиня.

Пока селянка осторожно прикладывала младенца к груди, Йева ходила вокруг да около и беспокойно наблюдала, как вяло и неактивно тот сосет. Временами она незаметно переводила взгляд с теплых колыхающихся грудей на свои, очертания которых и видно-то под одеждой не было.

— Почему он так плохо ест? — наконец с тревогой спросила она.

— Госпожа… Да он же горяченький! Как из печки!

Уже к обеду перед господской кроватью стоял сгорбленный и старый, как сама смерть, местный шаман. С угасающей в глазах надеждой он пощупал отрешенного от всего малыша и, глядя в пол, потому что боялся смотреть на графиню, покачал головой.

— Он уже в объятиях бога нашего Ямеса, госпожа, — пролепетал шаман.

— Сколько ему осталось?

— Жар быстро сжигает дитятей… День. Может, два…

— Можно что-нибудь сделать? — Йева воззрилась на старика с бородой до пояса.

— Молиться, молиться богу нашему единому и великому…

— Я имела в виду, что-нибудь нормальное сделать!

Исподлобья зыркнули глубоко посаженные глаза, с бельмом на одном, но шаман вспомнил, кто есть графиня, а потому смолчал из страха за свою жизнь. Лишь недовольно покряхтел от такого богохульства и вымолвил:

— Можно выпустить черную и злую кровь. И молиться, чтобы это избавило дитятя от страданий.

— Черную кровь? — Йева непонимающе вскинула голову, сидя на кровати около младенца.

— Да, черная кровь.

— Что это?

— Это проклятье Граго, исчадия, отступившегося от бога нашего. Оно клеймит души потерянных и заражает кровь дурнотой, которую надобно изгнать вместе с кровью!

— Пошел вон! — раздраженно махнула в сторону шамана Йева, когда поняла, что речь шла о кровопускании.

Наконец она осталась наедине с вялым младенцем. В потолок смотрели его осоловелые синие глазки, а каждый вздох давался ему с трудом. Ежеминутно он терял связь с этим миром. Когда слуги внесли несколько нарезанных лоскутов ткани, графиня перепеленала вновь мокрого младенца и села с ним на край кровати.

— Такая жизнь, маленький… Не успел родиться, а уже пора умирать…

Младенец тяжело дышал. Глаза его блестели лихорадкой, а щеки укрыла краснота. Жар растекся по его телу. Сейчас дитя уже не видело ни зеленых глаз его спасительницы, ни ее огненной косы.

— Знаешь, мой отец не верит в богов, — шепнула Йева. — А я когда-то верила, давно еще, когда мой брат был жив. Мне казалось, что об этом мире и о нас кто-то заботится, что за нами наблюдают и даже протягивают время от времени длань помощи. Тогда в Далмоне я решила, что сам Ямес желает искупить злодеяния своих последователей и ниспослал нам отца, которого мы должны любить, как родного.

По круглому личику младенца скользнули пальцы и спустились к его нежной, белой шейке, погладили теплую складку на ней. Йева замерла, всмотрелась в пульсирующую жилку.

— Но есть ли бог, когда происходит такое? Когда умирает в муках едва рожденный… Когда судьба забирает любимых или наполняет их ненавистью… Когда женщина становится живым трупом и не может ни родить, ни любить…