Д. Штольц – Искра войны (страница 29)
По ступеням маленькой деревянной крепости вдруг поднялся человек в сверкающих доспехах, подобающих более королю, нежели простому смертному. Это был Морнелий Основатель. Он встал на верхушку башни, обхватил одной рукой знамя Элейгии и величественно вскинул копье.
Все люди и демоны, снова растеряв все звериное в повадках, собрались вокруг башенки и склонились на колени перед Морнелием Основателем. Эта сцена символизировала зарождение могучей Элейгии, когда первый ее король положил конец распрям между демонами и людьми и создал свод законов, призванный поддерживать порядок и давший возможность всем жить бок о бок.
Пока внимание зрителей было приковано к помосту, Юлиан обернулся, чтобы рассмотреть королевскую семью. Однако там почти все с увлечением смотрели представление. Один лишь король Морнелий, оплыв в кресле, сидел и презрительно усмехался, не имея возможности ничего увидеть. Рот его был перекошен, челюсть отвисла, и вампир с некоторой жалостью разглядел в полутьме его апатичное лицо, скрытое за белым платком.
Однако тут король, будто зрячий, вдруг опустил свой лик к разглядывающему его Юлиану, замер, а улыбка его ожесточилась. Вампир вздрогнул, но мимолетному страху отвести взгляд не поддался, понимая — Морнелий слеп. Так они будто и глядели друг на друга, пока король не уронил голову на чахлую грудь, видимо, в попытке заснуть.
«Ослепший, уставший правитель. До того уставший, что не желает обладать ни властью, ни женщинами», — подумал Юлиан.
Из-под сцены раздалось хлопанье. Знать энергично подхватила его, и по театру разлились бурные овации.
— Слава королю! — закричал кто-то с трибун.
— Вечности роду Молиусов! — воскликнул кто-то другой.
— Слава! Слава!
— Хвала королю!
Крики покатились волной по всему театру.
— Интересно, что они скажут после праздника, когда узнают о законе на новый разорительный налог для аристократии… — донеслись до ушей Юлиана острые слова Абесибо, адресованные одному из его сыновей.
Снова потекло рекой вино, разнеслись запахи винограда, сушеных фиников, сухой рыбы и трав, сдабривающих блюда. Где-то в беседках запели очаровательные суккубы, ублажая господ до следующей постановки. Королевские рабы потерли на ступенях сильфовские фонари — трибуны залило светом. Справа от беседки советника отпускали острые шутки дети Абесибо, смеялась от них звонким, чистым смехом Марьи, жестко улыбался на них сам глава семейства, пребывая мыслями в каких-то мрачных чертогах. Слева развалился на кушетке Рассодель Асуло в окружении десятков отпрысков. Там были уже все поголовно пьяные, потому что еды на их столах не стояло, только рубиновое вино. То и дело оттуда доносился басовитый гогот.
Со спины до Юлиана донесся шепот королевы Наурики, которая требовала от своей младшей дочери Али послушания, заставляя ее сидеть в креслице смирно. Однако крошка была упряма, как это обычно бывает у двухлетних непосед, и все не желала слушаться ни нянь, ни матери, порываясь куда-нибудь убежать. Ее, соскакивающую, только и успевали ловить.
Сам же Илла, умостив больную спину на бархатные подушки, глядел на всех тучей, пока вокруг него разливалась радость.
— Сколько еще постановок будет? — недовольно спросил он.
— Две, достопочтенный, — ответил один из рабов.
На сцену снова вышел лицедей. На этот раз он был одет не в одежды древних, а в костюм элегиарца: шаровары, шаперон, жилетку. Одна лишь золотая маска осталась несменяемой.
Теперь в центре вместо Элейской башни стояли стол и стул, обложенные свитками. За столом сидел мудрец с белоснежной бородой до пояса и якобы что-то писал.
Из-под сцены загромыхало. Капли воды, поднятые магами в воздух, сорвались с подвешенных лоханей на пол, изображая сильный дождь, отчего сидящие в первых рядах зрители тут же промокли. В комнату вошел кто-то в костюме, удивительно похожем на тот, в котором был Юлиан на празднике в храме. Символизируя бессмертного вампира, дитя Гаара, мужчина приблизился к ученому Моэму.
Моэм встал из-за стола. Он шепнул заклинание, и с его пальцев струей потек огонь, устремляясь ввысь к небу. Так в 1450 году тогда еще никому не известный травник Моэм открыл для всего южного мира магию, основанную на использовании человеком демонического языка Хор’Аф. Сейчас имя этого величайшего человека знало каждое дитя, а на месте его скромной хижины, укрытой соломой, выросла известнейшая своими выпускниками школа магии Байва.
Видя, что к нему приковано внимание, Абесибо Наур улыбнулся и приподнял раскрытую ладонь. Улыбнулась и его красивая жена Марьи. Запели флейты, и по театру разлетелась легкая музыка.
«Моэм» и «Гаар» покинули сцену под рукоплескание хлопальщиков. Юлиан тоже похлопал, получив большое удовольствие от представления. В прошлом году он остался в особняке, поэтому для него все здесь было дивным и новым. В свое время он посещал театр в Ноэле, но тот был сделан не с таким размахом: без магов, стоящих под сценой и насылающих когда надо туман, ветер, молнии и иллюзии, без таких роскошных костюмов, с неумелыми актерами и сюжетами, в которых больше отдавалась дань дюжам, нежели истории графства.
Илла склонил к нему голову, шепнув:
— Потом пойдешь со мной.
Юлиан кивнул и перевел взгляд на последнюю, четвертую, постановку, которая была приурочена к грядущей войне с Нор’Эгусом. В ней обыгрывалась былая победа над ним в битве за Апельсиновый Сад в 2088 году. Волки в доспехах скакали по сцене посреди апельсиновых деревьев, побеждая эгусовский народ. Восхвалялось мужество деда Рассоделя Асуло.
Пока все были увлечены представлением, Юлиан оглядывал трибуны. На трибунах, распростертых перед ним, собралась почти вся знать из Золотого города. Он смотрел в полутьме на лица и думал, кто же из них предатель. Кто-то подослал подставное письмо. Кто-то имел доступ к канцелярскому парфюму. Кто-то смог взять печать Нактидия, которая хранилась под присмотром каладриев. А сам Нактидий, кстати, сидел на самых дешевых трибунах: уж больно туго у него было с финансами в последнее время. Предатель был перед ним, взволнованно размышлял вампир. Но он никак не мог его разоблачить.