Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 85)

Юлиан перевел смешливый взор на Момо, который покраснел, как рак, и ласково произнес:

— Ты умница, Лея. Но будь добра, покинь нас, потому что мне нужно поговорить с твоим сверкающим и благороднейшим рыцарем Момо по душам.

— Момием Отважным Столром, — поправила скромно Лея.

— Момием Отважным Столром… — повторил с хищной улыбкой вампир.

И прелестная Лея, которая свой детской невинностью понравилась даже Юлиану, упорхнула домой, перед этим, однако, успев погладить толстый хвостик птенца, который жадно ел и почти целиком пропал в мешке. Стоило только двери захлопнуться, а шагам на лестнице стихнуть, как Момо, обратившись в себя, обернулся к своему гостю. Втянув голову в плечи, он шепнул:

— Оно так получилось, почтенный. Это я не о вас говорил… Ну вы же понимаете…

Чуть погодя доходный дом наполнился воплями. Юлиан стегал Момо, не жалея, по спине, заду мокрой тряпкой, отвешивал пинки и подзатыльники, таскал за курчавые вихры. А еще объяснял попутно, что приказы надобно выполнять исправно. Момо же с воем, аки ураган, носился по комнате, клялся и матерью, и богами, что Лея все перепутала, и они знакомы не месяц, а меньше. Однако вранье его оборачивалось еще большим наказанием.

Между тем Уголек, наевшись, взобрался на топчан и уже оттуда наблюдал за воспитательным процессом с радостным попискиванием.

В конце концов рыдающий Момоня, по-детски размазывая слезы и сопли по лицу, запрыгнул на матрац в попытке избежать побоев. И закричал:

— Это вы виноваты! Вы! Я не виноват! Не винова-а-а-т! Он выгнал меня с кровати! Я на полу теперь сплю, как пес… Он не простой птенец! Он спалил мой рулон тканей!

— Не простой! Но тебе же наказывали никого сюда не водить. А ты в неистовом желании нырнуть под очередную юбку подверг Уголька риску разоблачения! Благо, Лея оказалась приличной и честной! В отличие от тебя!

Портной перебежал, хромая, с кровати за сундук и попытался спрятаться за ним. Однако и там его настигла скрученная в жгут мокрая тряпка.

— У-у-у-у! — завопил он. — Это феникс! Феникс!

— И что с того⁈ Тебе какой приказ был отдан, пес?

— А вы не говорили, что это феникс!!! Это тот, которого я украл! Я все вспомнил! Это он! Он мне принадлежит!

— Да, это ты похитил его из юронзийского ящика, привезенного из пустынь!

— Но я вам ничего не должен, значится! Вы мне должны!

И Момо, получив еще один удар по заду, взвился змеей в воздух и ринулся в противоположный угол. Оттуда, пока высокая фигура разгневанного Юлиана медленно шла к нему, он снова завопил не своим голосом:

— Это моя птица! Моя! Моя! Я продам его и метку сниму!

— Ах ты ж дубоум! — и Юлиан одним прыжком преодолел расстояние до юноши, и, отшвырнув мокрую тряпку, схватил его за грудки. — Может, и тебя стоило отдать городским демонологам на потеху или продать, как живой товар, на рабском рынке? Но вместо этого я спас тебе жизнь, дважды! А ты мне вот как отплатил?

— Все из-за вашего облика!

— А чем ты думал, Момо? Когда ты живешь чужой жизнью, дружок, ты перенимаешь не только чужие привилегии, но и проблемы! Не будь тогда я поблизости, кормил бы уже оборотней на мясном рынке.

— Неправда! Не будь вас, у меня было бы все хорошо! И не пришлось бы шить эти чертовы платья!

— А ты, Момоня, всю жизнь собираешься прожить в чужой шкуре змеей? Быть не собой, а кем-то другим?

— Я вам не Момоня!

Рыдающий мальчишка упал на пол, забился в угол и глядел оттуда испуганно. Сверху нависла сжатая в кулак рука, отчего он вскрикнул и закрыл глаза, но удара не последовало. Вместо этого удлинившимся ногтем Юлиан порезал ему шею.

Успокаиваясь, он отошел в сторону, отвернулся, чтобы скрыть потемневший взор, и слизнул капли крови, чтобы вкусить чужую память.

— Бестолковый ты, мальчишка, — сказал он чуть погодя. — Ведь я, пожалуй, единственный, кто искренне желал тебе добра. Я мог убить тебя еще два года назад. Это было проще, но не стал. Я мог сдать тебя демонологам, где тебя ждала бы только смерть, но тоже не стал — пощадил, отделавшись меткой. Я хотел, чтобы ты был самим собой, умея зарабатывать на жизнь честным трудом, а не неумеючи прятался в чужих шкурах. Но и тут противишься! Юный ты еще, Момоня, бестолковый, думаешь, что удача всю жизнь будет сопровождать тебя и твои опрометчивые выходки, но, боюсь, что жить тебе так недолго. Либо попадешь в лапы гильдий, либо умрешь бесславной смертью, будучи кем-то.

Момо молчал, лишь утирал слезы да трясся, боясь снова схлопотать. Рассматривая его, по-юношески упрямого, Юлиан поправил рукава, которые закатал перед поркой, и продолжил:

— Хорошо, Момо, значит, мы поступим с тобой следующим образом. Докорми Уголька, чтобы он вырос и смог улететь обратно в Красные Горы. Если ты ослушаешься и сотворишь в его сторону зло, то я убью тебя без зазрения совести. Ты по детской наивности еще считаешь, что мягкость в твою сторону — это признак слабости, но поверь, я убил на своем веку достаточно и убью еще больше; а ты станешь лишь одной из жертв, о которой никто не будет плакать и вспоминать. Ибо ты и так достаточно судеб сгубил, малое и неразумное дитя.

— Я не малое дитя… — огрызнулся испуганно Момо.

— Молчать! — рявкнул Юлиан.

Уголек из-за шума пробудился от сна, в который успел впасть после кормления. Оглянувшись и найдя черными глазами, в которых сворачивались искры, высокую фигуру вампира и низенькую худощавую мальчика, он некоторое время наблюдал за этой сценой, потом снова уснул.

Юлиан, всматриваясь во всхлипывающего мальчика, сказал:

— Так слушай меня. Я вернусь сюда до праздника Гаара. Вот тебе серебряные, — он достал тугой кошель. — Уголек не заслуживает того, чтобы погибнуть под иглами и в клетке, не для того он рожден и жил много лет. Да ведь если и тебя поймают, Момо, ты более не увидишь белый свет, и конец твой будет всяко печальным. Так желаешь ли ты того же Угольку?

— Нет…

— Вот и славно. Держи деньги. Я дал много, потому что не смогу сюда часто захаживать, а к тому моменту, как явлюсь, Уголек уже может встать на крыло. Кто знает, уж очень быстро он растет. А раз ты не хочешь учиться, то, будь как будет — ты получишь, что заслужил… Ты меня понял?

— Да, — и Момо поднял заплаканные глаза. — Пожалуйста, снимите метку…

Юлиан вздохнул. Впервые за долгое время он говорил правду, действительно желая мальчику добра. В истории жизни Момо он видел очень много совпадений со своей жизнью. Из-за связи с кельпи он рос чудным, отрешенным ребенком, который, при всем своем желании жить среди людей, всегда был в стороне, одновременно и страдая, и получая удовольствие от одиночества. Так и Момо, несмотря на всю свою живость, прятался, не доверял и готовился вырасти таким же, каким были все мимики — отвергнутым и живущим исключительно ради себя.

Однако правда, сказанная Юлианом, была воспринята мальчиком, как пустышка. Он лишь желал сбросить с себя цепи угнетения, чтобы зажить дальше, как жилось ему до этого — мелкими грабежами да обманами.

Поэтому, как бы ни хотелось Юлиану сделать добро тому, кто своим одиночеством так напоминал его самого, он уступил перед реальностью — шанс, что Момо поменяется, был слишком мал.

— Сниму, когда попрощаемся с Угольком, — ответил он отстраненно. — Считай, что это будет оплатой твоего долга.

И он, взглянув на Уголька, мирно спящего на подушке, покинул комнатушку. Ну а Момо тяжело поднялся, чувствуя, как горит его тело. Он с трудом дошел до двери, запер ее и еще долго слушал, не вернется ли… Не убьет ли… Потом он проволочился до своего постеленного рядом с кроватью матраца и рухнул на него, обессиленный.

— Дрянь… Дрянь… А вот продам я… Продам тебя, суповой набор. И заработаю! — упрямо выдавил он из себя.

Но Уголек так и продолжил спать, а юноша, позабыв уже о своих угрозах, часто пустых, перебрался со стонами на кровать. Там он лег на бок с краю, затем погладил черный мягкий пушок, устилающий раздутого от еды птенца. Пропустил его сквозь пальцы. Птенец пискнул сквозь сон, и на губах у Момо, как бы он ни пытался противиться, разлилась от этого неуверенная, но чистая улыбка. А еще позже, пока никто не видел, Момо расплакался.

Глава 26

Рассказ Кролдуса

Внутри архива, в который вслушивался веномансер, приближаясь, стоял шум. Однако это был не привычный шелест бумаг и не натужный скрип полок, на которые клали монументальные журналы, а частый стук будто бы коготков. Отворив дверь, Юлиан застал архивариуса смятенным. Кролдус вышагивал от шкафа до шкафа, на ходу вытирая хвостом след, и действительно стучал когтями по каменному полу. Рукава его мантии то и дело шумно протирали пол, а ворон их рассеянно поправлял.

— Вы явились, — каркнул Кролдус. — Явились в единственном числе, то есть без надлежащего вашему статусу сопровождения?

— Да.

Ворон снова начал вышагивать, сложив крылья за спиной и нахмурив лохматые брови. Кролдус любил цифры, он любил счет, и его последовательный ум не терпел ничего необъяснимого, потому что он, как и все каладрии, всегда старался разложить факты по полочкам, найти каждому свое место и вывести из всего этого структуру. Однако структуры не было. И эта странная череда событий, которую он не мог объяснить, пугала его. Не будь Кролдус повязан этой отвратной взяткой со слугой Иллы Ралмантона, Юлианом, который казался уже не теоретическим наследником, а фактическим, а от того — опасным, то он бы уже незамедлительно обратился к мудрейшему Кра Черноокому.