Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 87)

Наконец, одевшись потеплее, потому что на улице уже гулял холодный, зимний ветер, он пошел по разбросанной в комнате соломе (Уголек опять подрал его матрац) к углу, чтобы набрать из деревянного ведра воды. Вода затянулась тонкой коркой льда, которая тут же изломалась, стоило Момо стукнуть ногой по бадье.

До праздника Гаара было еще полмесяца, но морозы, столь не привычные для юга, сковали улочки Элегиара.

Снова клекот. Уголек шумно перелетел с топчана на спину юноши, едва не завалив, ловко оттолкнулся от него, чтобы не оцарапать когтями, которые уже были размером с палец мужчины, и запрыгал по полу. Момо едва не упал. Он пролил часть воды из кружки, но ничего не ответил — у него в голове шумело, будто огрели сковородой. Лишь отупело уставился на лужу воды под ногами.

— Да пойду сейчас. Пойду. Пил я вчера…

Уголек мелодично присвистнул. Момо почудился в этом упрек.

— Ты ничего не понимаешь. Я вчера поспорил на то, сколько выпью с этим кожевником. Это дело рыцаря, как говорит Лея. Да, и я его победил! — Момо соврал, не желая признаваться птице в том, что на деле это кожевник его перепил. — А ты… В общем, это, Уголек, я скоро вернусь. Ты это, как обычно, заныкайся.

И Момо, шмыгнув носом, вернул кружку на полку и поковырялся в прохудившимся кошеле. Оттуда он достал монеты, чтоб купить птичьих тушек на мясном рынке. Выросши, Уголек стал питаться только мясом, а потому расходы на его содержание сильно возросли.

Момо с трудом натянул шерстяной шаперон, обмотал горло отрезом и накинул суконный плащ. Пока его качало из стороны в сторону, словно он стоял не в комнате, а посреди поля в буран, феникс снова настойчиво клекотнул. Ему не ответили. Тогда обозленная и голодная птица боднула портного в сторону двери, и тот едва не споткнулся.

— Да знаю, знаю… Сейчас схожу! — с раздражением отозвался Момо, чувствуя, как раскалывается его голова. — Монет и так нет. Этот чертов упырь обещал скоро прийти. А его все нет и нет. Повесил на меня все!

Уголек подпрыгнул и больно стукнул крючкообразным клювом по бедру юноши, затем заскакал вокруг, негодующе показывая в сторону пустого мешка, пока вновь не заголосил, прерывисто, но звонко.

Момо поморщился:

— Неблагодарная птица. Вот я кормлю тебя, а ты… Ай-ай! Да ну что, Уголек, ну чего ты такой задиристый? Не гляди так зло. Все, иду я, иду. И не кричи звонко. У меня голова болит…

И портной вышел из комнатушки, звякнув ключами и схватившись за лоб, в котором настойчиво стучало из-за попойки, к которой он еще не привык в силу юного возраста.

Пока его не было, Уголек важно зашагал по комнате, выкидывая вперед ноги с острыми когтями. Этими же когтями он стащил с крюка на стене рулон хлопковой материи и довольно подрал его, предвосхищая, как будет злиться его сосед. Потом до конца выпотрошил набитый соломой матрац Момо, раскидывая по всей комнате солому: то влево, то вправо. И еще немного на сундук. И чуточку в ведро с водой швырнуть, чтобы посмотреть, как она интересно плавает. А потом, когда мешковина чехла матраца сдулась, Уголек заполз в него и спрятался, довольно курлыча, как порой любил прятаться в расщелинах гор, играя со своими братьями и сестрами.

Однако, не найдя в этом полного удовольствия, он приступил к стачиванию клюва о ножки портновского стола. Уголек с радостью ждал того момента, когда неразумный юноша облокотится об стол и с воплями рухнет вместе с ним на пол.

Чуть позже феникс почистил отросшие перья, которые отливали черным металлом, деловито попрыгал по топчану и скинул оттуда жилетку, которую Момо посмел положить в его гнездо по неразумению. А после он перепорхнул на подоконник, клювом откинул крючок, державший створки, и, вытянув голову, стал смотреть на улицу. Благо, съемная комната была на самом верху, под чердаком, а сам чердак был нежилым из-за огромных дыр в крыше — можно не переживать, что его увидят.

Вид был неказистый, улочка — грязная, холодная, с испражнениями и помоями. Куда ни глянь, везде взор упирался в каменные стены домов и в побитую черепицу. Балконы, порой подпирающие дома напротив, заколотили досками. Многие окна тоже были наглухо заперты или даже обмазаны глиной.

Но Уголька разбирал интерес, и он так и простоял, согнув шею, почти до полудня. Незаметно для других он наблюдал за замотанными в шаль и шапероны женщинами, за ребятней в тряпье, что иногда забегала сюда, за сокращающими путь мужчинами. В глазах его иногда полыхал и сворачивался в искру огонь — Уголек жадно следил за всем тем, чего не доводилось ему никогда видеть в Красных Горах. Человеческий мир его пугал и вместе с тем завораживал.

Наконец, из-за далекого угла в серый полумрак нависающих домов завернул Момоня, который был явно не в духе. Рядом с ним шел высокий и длинноногий Юлиан и снова чему-то учил, читая сентенции, отчего на лице у юноши разливалась такая тоска, что Уголек даже насмешливо клекотнул.

Когда шаги раздались в узеньком, обшарпанном коридоре и затем зазвенели ключи, феникс уже неистово скакал подле двери.

Юлиан вошел первым — его не было здесь два месяца из-за наказа старика Иллы не покидать особняк. И увидел он высокую, крепкую птицу, у которой из-под маховых перьев еще кое-где пробивался черный пушок. Уголек был чисто черным, с матовым блеском, не как у ворон, а скорее, как у черных цапель. Зубастый клюв, пугающий одним видом, умные, но лукавые глаза с нависшими над ними надбровными дугами, гребень на голове и величественные крылья, способные застлать небо — Юлиан невольно залюбовался красотой и статью птицы.

Уголек тряхнул головой, украшенной, как короной, перьями, и прыгнул к вампиру. Он забрался к нему на руки, оцарапав когтями шаровары. Впрочем, тот на это не рассердился и с радостью ощутил, как потяжелела птица. Да еще и с улыбкой заметил, какой бардак вокруг сделан благодаря ее усилиям.

— Правду Момо говорит, что еще немного времени — и съешь его! Уж как подрос, в карман не спрятать! — рассмеялся он. — А каков бардак, Уголек, нарочно такой не устроить силами всей гвардии города. Вот это ты мастер. Привык, что за тобой все вычищают в две пары рук и не ругают?

— Поругаешь его тут… — буркнул Момо тихо.

— А где, кстати, Лея?

— К тетке уехала в провинцию Дарге.

Уголек нежно заворковал, согласившись, и потерся клювом о коричневую пелерину, вспоминая, как лежал там в кармашке свернутым комочком.

Момо с недовольством оглядел бардак, который ему придется убирать единолично: разорванный матрац и лежащую повсюду солому. Выругавшись про себя своим излюбленным словом «дрянь», он открыл мешок, в котором лежали цыплята, мыши, куриные головы и ломти сала, и с самым угрюмым видом встал около портновского стола. Голова у него еще продолжала раскалываться от боли, хотя после прогулки по холоду уже и не так сильно, как поутру. Пока Уголек, спрыгнув с рук, уже жадно глотал лакомства, он, напряженный, вертел в руках выкройку.

— Уголек уже умеет летать, почтенный… — заметил портной. — Уже как с неделю выпрыгивает по ночам из окна. И летает в небе. Ныкается в облаках.

— Это замечательно, — ответил Юлиан. — Но недолгие полеты еще не означают, что птица сможет благополучно пролететь больше пятисот миль до Красных Гор. Уголек, что скажешь?

Уголек достал голову из мешка, с крысой в клюве, и радостно клекотнул.

— Так ты готов уже?

Снова утвердительный клекот.

— Замечательно. Тогда, Момо, раз я вижу, как ты горишь неистовым желанием избавиться от моего присутствия, страшного вымогателя и мучителя, то готов рассчитаться с тобой. Но ты должен сделать кое-что еще…

Юлиан улыбнулся от того, как напрягся юноша.

— Что еще? — вздрогнул мимик, предполагая, что на него повесят новый долг.

— Увидишь. Пойдем. Пусть Уголек поест.

— Куда?

— Узнаешь. Только оденься понаряднее.

— Зачем это?

— Не спрашивай, а одевайся!

И Момо, уличив угрозу в словах веномансера, поспешил надеть самые нарядные и красивые шаровары, темно-синие. Поверх он накинул обшитую нитками жилетку, такую же безразмерную, как и штаны. И снова водрузил на голову теплый шаперон, обмотав его свободный край вокруг шеи.

— Хорошо. В меня сможешь превратиться в этом костюме?

— Смогу, конечно! Я специально шил его таким, чтоб в любого! Кроме пузатых, а то жилетка треснет по швам. Погодите-ка, а что и зачем…

— Пошли, Момо.

И Юлиан, приголубив почти пропавшего в мешке Уголька, который глотал уже мышей, будто семечки, вышел из комнатушки. Ну а Момо засеменил за ним по пятам, прижимая к себе сумку, которую зачем-то взял с собой. Они вышли на улицу, и пока портной с непривычки к морозам кутался от холода и трясся как осиновый лист, Юлиан шел в одной лишь пелерине из верхней одежды, да и та была нараспашку.

Они двое нырнули в шумную толпу. Дело близилось к полудню, и Элегиар был полон и жив. Жил он шумно, громко, и от того веномансер любовался кипением этой жизни, и вел мимика за собой, продавливая толпу. Дороги то сужались, то обрастали брусчаткой и ширились. Они миновали склады, принадлежащие оборотням, цех вазописцев, потом прошли дальше в более обеспеченный район ремесленного города. Тут уже обитали зажиточные граждане: торговцы, умелые мастера, хозяева ремесленных цехов, банкиры средней и малой руки. Домики стали богаче, стройнее, но Юлиан шел все дальше и дальше по окрашенной желтой краской мостовой, пока не прошел городской храм Прафиала.