Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 89)
Юлиан открыл глаза, когда в комнате сгустились сумерки. На смену холодному дню пришел промозглый вечер, с воющими ветрами, что гуляли меж домов, с серой мглой, окутывающей город. Сквозь щели окна сильно дуло. Холодный ветер играл с темными волосами Юлиана, которые отросли уже до плеч, с краями его шаперона, с пелериной. Уголек спал, устроившись в сплетении рук его гостя.
Момо к тому моменту уже покинул комнату, чтобы докупить фениксу еды и побыть наедине со своими мыслями. А потому, когда Юлиан открыл глаза, то встретили его лишь тишина и полумрак.
— Уголек… Уголек, просыпайся. Ночь наступает.
Феникс нахохлился, как воробей, и приоткрыл лениво глаза. Чувствуя исходящий от него жар, веномансер приласкал его, почувствовал под пальцами мягкий пушок, еще спрятанный между перьями.
— Дождемся мальчика. Раз ты окреп и сможешь осилить путь до Красных Гор, то тебе пора, ибо задерживаться здесь больше положенного опасно, — вздохнул он. — Ты один там живешь?
Уголек качнул головой.
— И много вас?
Снова качание головой.
— Что ж, — произнес с печалью Юлиан. — Старейшин тоже в старые эпохи жило много больше. Матушка говорила, что нас насчитывалась сотня, если не полторы, и земель нам не хватало. Из-за этого вспыхивали кровопролитные войны, потому что за нами шли в бой, как за предводителями. Как за богами. Нас боялись, но нам поклонялись. Вам тоже поклоняются, Уголек.
Уголек присвистнул: высоко, переливчато. В этом ответе чудилась горькая насмешка.
— Мне тоже нужно уходить отсюда. Нечто опасное таится надо мной. Я силился выяснить, что это, однако вчера узнал из слухов, что старый ворон Кролдус, помогающий мне в этом, — умер. Он умер посреди церемониального зала, когда отчитывался, как отчитывается ежегодно, перед королем в присутствии сотен чиновников касаемо проверок и ревизий. Говорят, что упал и умер на глазах у всех. Я зашел в тупик… Меня все предали… Сначала это были жители моей деревни, которые возненавидели меня лишь за то, что я не принял нашего бога Ямеса. Затем это был Филипп фон де Тастемара и его дочь, Йева. Что ж, тогда я по наивности считал, что Леонардо — худший представитель их семейства, но я жестоко ошибался — он хотя бы был откровенен в своей неприязни. А матушка… «Матушка»… Почему я так отчаянно цепляюсь за это слово? Госпожа Лилле Адан…
И Юлиан тяжело вздохнул, прикрыв веки. Он неосознанно потянулся к глазам, потер их, словно не желая принимать то, что собирался сказать, на веру.
— Она тогда спасла меня. Что было бы со мной, если бы я пошел по лесам и горам, как одинокий зверь? Она спасла и душу, и тело, клялась, что желает мне лишь добра, что сама устала от одиночества. Ночами мы сидели в креслах перед камином, и она рассказывала мне, как умирали на руках ее дети, как качала она младшего Енрингреда, словно дитя, когда он лежал у нее на коленях весь в крови. А я верил ей, ведь… Госпожа Лилле Адан взывала к любви. Я жил рядом с ней и называл ее матерью. Неужели и вот эти сердечные признания — ложь? Если даже нареченная мать втыкает в спину ножи, то есть ли вера всему миру?
Помолчав, он продолжил.
— Мне уже тошно от всего происходящего. Но хуже всего то, что я не знаю, куда мне бежать… Просто не знаю… Единственная, кому я могу верить — это Вериатель. Но оставаться здесь тоже нельзя.
Уголек клекотнул, внимательно слушая, и потерся клювом о теплую руку, посмотрел на Юлиана черными, как ночь, глазами. Взгляд у птицы был мудрый, и тот завороженно смотрел на это величественное создание, отсчитавшее много веков.
— Дитя Фойреса, — шептал он, пропуская гладкие перья меж пальцев. — У меня такая странная судьба. Я успел повидать кельпи, левиафанов, старейшин. Я и не думал, что когда-нибудь увижу феникса, пусть и маленького. Для меня это честь, но я знаю тех, кто умрет, лишь бы увидеть тебя хоть краем глаза. Надеюсь, дружок, ты долетишь до гор в полной безопасности. И не встретишь тех, кто так отчаянно тебе поклоняется.
Уголек клекотнул. И пока Юлиан гладил его, браслет вдруг привычно задрожал, и боль, острая и резкая, растеклась по телу. Он исступленно вскрикнул и схватился за запястье, дернувшись на топчане. В глазах его потемнело, а ощущение было такое, словно голову засунули в колокол, по которому ударили.
— Чертов браслет…
Уголек дернулся, выгнул красивую шею и внимательно наблюдал, как судороги в руке стали уменьшаться. Наблюдал он за этим, вздыбив перья на голове, раскрыв хвост — и во взоре продолжал то разгораться, то гаснуть огонь. В конце концов, боль улеглась. Юлиан замер. Затем произнес.
— Я не знаю, что с этим браслетом, Уголек. Это — рабский браслет, и похоже, что он поломанный, ибо в вещах магия сохраняется недолго, но этот отдает свирелью мне в голову уже несколько лет. Скоро я от него избавлюсь.
Юлиан продолжил поглаживать феникса, провалившись в некоторое полузабытье. На него навалились воспоминания о деревенской жизни, ибо, лежа здесь, на топчане, ему отчего-то почудилось, будто лежит он в своем родном доме в Малых Вардцах. Такая же скромная обстановка. Хотя признаться, жили они все-таки не в такой щемящей тесноте, как живет сейчас Момо.
Чуть погодя вернулся Момо. Он отворил дверь и вошел в нее угрюмый из-за того, что в его комнате до сих пор вторженец, затем опустил на пол мешок с мертвыми цыплятами. Уголек тут же спрыгнул с топчана и исчез под холщой, нырнув туда с головой. Послышался хруст костей.
— Сейчас Уголек поест, — сказал Юлиан, разглядывая юношу. — И мы с тобой выберемся на крышу и отпустим его. И расстанемся, как ты того и хотел. Ты пойдешь своей дорогой, я — своей.
— А метку? Вы снимите ее?
— Сниму.
— А когда демонологи придут?
— Не торопись с демонологами, я сам с твоей меткой справлюсь, но позже, — улыбнулся мягко Юлиан.
Он встал с топчана и пошел к двери.
Уголек, сильно не наедаясь, заполз на руки Момо, и тот, под тяжестью птицы, вес которой приближался к весу недельного козленка, направился следом — в коридор. Они втроем добрались до скошенной двери чердака, в щели которой нещадно дуло, отперли ее и вылезли через дыру на край крыши. Там вдоль желоба для дождевой воды они пошли по скату, пока не смогли взобраться еще выше.
Дул сильный и морозный ветер. Юлиан взял из рук портного феникса и поставил на черепицу. Птица запрыгала, вспархивая сильными, но еще молодыми крыльями, и села на верхушку треугольной крыши, на самый конек. Доходный дом был на один этаж выше соседних, а потому Юлиан и Момо смотрели поверх крыш, на серую мглу. В ушах у всех стоял свист.
Уголек неистово скакал по черепице, цепляясь крепкими лапами, и то и дело складывал и раскладывал крылья. Наконец, Юлиан наклонился и обнял его, приласкал в последний раз. А когда прощание между ними закончилось, то феникс подскочил и к насупившемуся Момоне, в глазах которого стояли тщательно скрываемые слезы. К птице тот успел привязаться и втайне торжествовал от того, что ему удалось увидеть такое чудо, пусть это чудо и оказалось вредным и норовитым. Уголек потерся об его колено, а юноша сначала боязливо погладил его, боясь укуса, затем упал на колени и обнял.
Серая мгла сгустилась, и с неба сорвалась маленькая снежинка. Она легла на щеку, по которой скатилась слеза Момони.
Уголек клекотнул еще раз, на прощание, и оттолкнулся от крыши. Хлопнули крылья. Тело его тут же пропало во тьме ночи, сокрылось в ней, будто растворившись, пока вдруг не вспыхнуло озаряющим пламенем посреди неба над Элегиаром. Его охватил огонь, и Уголек, гордо клекотнув откуда-то из небес, куда не достанет ни одна стрела, полетел на юго-восток. По городу прокатился возбужденный людской крик, волной достиг дворца. И отовсюду: из дверей, из таверн, из окон высовывался сонный люд, глядел на неторопливо парящую на высоте птицу.
Уголек словно стал солнцем в ночи посреди бушующего ветра, который был ему нипочем. Сидя рядом с восторженным портным, Юлиан даже не вспомнил о предсказании касаемо явления дитя Фойреса, потому что мысли его стали странно неподвижны, а сам он — оцепенел, завороженный огненным полетом феникса.
Наконец, Уголек потух и скрылся в темных облаках, окончательно пропав. Снег сгустился, и вампир с мимиком, молчаливые, будто околдованные, сползли со ската крыши к дыре. Оттуда через проем — в коридор, пока не спустились этажом ниже, в комнатку.
Уже в комнате Юлиан взял свою суму, перекинул ее через плечо и подозвал к себе юношу.
— Подойди, Момо.
Момо в отрешении, уже и позабыв о клейме, ступил ближе. Мыслями он был еще там, на крыше. И если бы Юлиан вдруг развернулся и вышел, то он бы и этого не заметил. И хотя у вампира мелькнула недолгая мысль так и оставить юношу с этим несуществующим клеймом и поглядеть, как долго тот будет маяться, боясь воровать, но он все-таки решил не глумиться дольше положенного.
— Дай свою руку.
Юлиан снял с шаперона Момо свою золотую брошь, и тот вложил свою руку, почти взрослую, но еще в чем-то детскую, в ладонь вампира.
— Кхм… Именем старого Прафиала, обжористого Химейеса, зубоскального Гаара, любящей выпить Зейлоары, занудной Офейи и скользкого Шине… Я освобождаю тебя от маговской метки, Момо, и от твоего долга. Сейчас я произнесу заклинание, ни в коем случае не вздумай шевелиться и закрой глаза. Ты почувствуешь, как энергия метки испаряется в воздухе! Итак!