Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 83)

Она поднялась с постели, нагая, поежилась от холода, ибо камин был не растоплен, хотя злые ветра и череда дождей уже терзали Гагатовые равнины.

— А как же твой дражайший супруг? Ты же спишь с ним в одной комнате.

— Но в разных постелях…

Наурика повела покатыми плечами и надела спальную рубаху, чтобы не замерзнуть, затем поправила растрепавшуюся от ночи толстую косу.

— Мой супруг остыл к жизни, Юлиан, и его более не интересуют ни постель, ни тем более женщины.

— Все женщины?

— У него нет любовниц.

— Быть не может. Каждому мужчине нужна хотя бы изредка женская ласка, как цветку солнце.

— Он больше не желает женщин… Он бы мог их иметь, будучи королем, но не возжелал… Слепота ослабила его. Морнелий… Он просто устал. Он уже не тот, кем был в молодости.

Наурика вздохнула, и ненадолго в ее глазах разлилась такая печаль, близкая к слезам, что у Юлиана появилась мысль, как же сильна была ее любовь к мужу. Хотя когда королева отвернула свое лицо, печаль на нем сменилась ненавистью.

— Мой муж — уже давно не мой муж… — прошептала, сдерживая ком рыданий в горле, она. — Я давала обещание любви одному мужчине, которого действительно любила, но родила пятерых детей совершенно другому…

— Мы меняемся с годами, Наурика. Что поделать.

— Я не о том… Совсем не о том…

Тут уж раздались шаги в коридоре, и Латхус три раза коротко постучал в дверь. Пора было уходить, несмотря на просьбы. Накинув плащ, Юлиан попрощался с королевой, настроение которой испортилось, поблагодарил ее еще раз за кольцо, прижал подарок к груди и покинул тайные покои.

Когда вдалеке показался особняк, ютившийся на спокойной улочке, рассвет уже ясной и нежно-желтой полосой расчертил горизонт. Гудел город. Однако в особняке было тихо. Охрана на воротах сказала, что посол недавно отбыл. Значит, подумал Юлиан, раз всю ночь двое придворных просидели в гостиной, то старик Илла, как выспится, займется лечебными процедурами. В последнее время он стал пропускать походы во дворец, а после настойчивых попыток убить его так и вовсе часто работал из дому, то и дело отправляя посыльных.

Юлиан собирался уж было улизнуть в город, чтобы проверить портного и Уголька, но его позвал Хмурый, его арендованный раб.

— Вас ищут. Велели зайти к хозяину.

— Понял. Приготовь пока мне костюм в город.

— Как обычно, невзрачный?

— Да, Игомар. Я не хочу получить перо в бок только потому, что кому-то покажется, будто у меня в кошеле водятся монеты.

Спрятав подаренное кольцо в кармашек на груди, под пелерину, Юлиан поправил кисточки бахромы и деликатно постучал в дверь покоев. Открыл ее комнатный невольник, низенький и курчавый, — из Зунгруна.

Покои Иллы Ралмантона были просторными, хотя по размерам и сильно уступали королевским. Особняк его, как оказалось, некогда принадлежал короне и был подарен советнику ей же, когда лекари посоветовали тому ограничить пребывание в душных и тесных помещениях. Поэтому на задворках разбили сад с апельсиновыми деревьями, а само здание немного перестроили и обставили по вкусу Иллы. А вкус у Иллы был демонстративно вызывающим.

Юлиан привычно мазнул взором по порочно-роскошной обстановке: от алых и расписанных по-южному ковров (несколько ковров, кстати, подарил Дзабанайя), широкого ложа, застланного расписными золотом покрывалами, до обилия ваз, масок на стенах и картин. Он уже привык к забавам своего покровителя, ибо с годами понял, что тот купается в роскоши не от дурного вкуса, а от отсутствия других удовольствий. Илла не мог пить человека из-за чахлости, не мог любить женщину ни сердцем, которое стало черствым, ни телом, которое было мертво. А потому он и тратил все золото на роскошь, балуя себя и свое самолюбие хотя бы покупками.

Впрочем, порой Юлиан замечал, что и сам стал находить некоторую красоту в коллекционировании предметов роскоши.

Илла сидел в кресле за столом, согнувшись: усталый, но бодрствующий. Его обложили подушечками, и он время от времени поднимал глаза, размышляя о написанном, и откидывался назад на мягкое, чтобы отдохнула спина. Юлиан поклонился, когда ясный взор советника остановился на нем.

— Убирайтесь, — приказал Илла рабам, и те покинули спальню. Только тогда он вслушался в тишину за дверью спальни и спросил, отложив перо. — Как почтенная Маронавра себя чувствует?

— Волнуется, выглядит изможденной.

— Что она рассказывала?

— Все как обычно, достопочтенный, — уклончиво ответил Юлиан. — Почтенная Маронавра любит побеседовать о погоде, о ее детях, о платьях. Я внимательно слушаю и даю ей высказаться так, как она не смогла бы это сделать при придворных.

— И, вероятно, считаешь себя уже ее слугой, а не моим, да? Ты забыл, чей ты и кому обязан все рассказывать, сукин сын⁈

Илла вспыхнул, различив, что Юлиан пытается уйти от ответа.

— Она говорила что-нибудь важное?

— Говорила.

— Что же? — жестко спросил старик.

— О сроках свадьбы, что через полгода, когда принцесса Бадба созреет, ее выдадут замуж.

— Horoniku'Horp! — выругался советник.

Грязная брань разнеслась по комнате. Впалые щеки Иллы побагровели от ярости. На это Юлиан лишь качнул плечами.

— Что же вы хотите, достопочтенный, — улыбнулся он печально. — Это же женщины, которые судят, кому можно довериться, не умом, а сердцем…

— Я хочу, черт побери этих женщин, чтобы на свадьбе не было неожиданностей от врагов, коих стало слишком много! А так, значит, уже через день каждый ремесленник будет знать о ее тайных сроках! Но откуда? — ругался советник. — Откуда королева узнала о сроках? О них ведали лишь трое: я, Дзабанайя и Его величество. А даты планировали озвучить лишь через три недели…

— А вы уверены в тех людях, которые находятся подле его величества?

Вместо ответа Илла повернул голову к одному из наемников, которые сидели в креслах вдоль стен.

— Латхус, артефакты в моей спальне когда обновляли?

— Три дня назад, — был короткий ответ головореза.

Илла кивнул. Их никто не слышал, потому что в последнее время советник обложил себя звуковыми заслонами везде и не подпускал к себе никого, опасаясь яда, магии и наемников. Он пребывал в вечном состоянии напряжения, и злоба его срывалась на первых попавшихся. Суккуб Лукна то и дело страдала от вспышек агрессии своего хозяина, а каждый ее приход выливался в тщательное обыскивание бедной женщины с ног до головы под пристальным взглядом головорезов.

— Ни в ком я не уверен, — ответил, наконец, советник. — Меня в этом гадюшнике окружают лишь змеи, и веры нет никому. Даже тебе! А ты… Твоя, кстати, забота — это следить вместе с Дигоро, чтобы эти гадюки не подсыпали мне яда, и заботиться о спокойствии почтенной Маронавры. Не хватало мне еще в такое время отвлекаться на капризы коронованной особы! Донеси до нее, что будет безопаснее, если королева будет оставаться королевой, а не торговкой с рынка, которая выдает все секреты своей жизни первому, кто занырнул к ней под юбку. Но… Кхм… Донеси иными словами, не так, как я сказал…

— Я понял, попробую.

— Попробуй.

Илла откинулся в кресле на подушки и ясным взглядом устремился ввысь, будто пытаясь раздвинуть материи будущего. Помолчав с минуту, он продолжил.

— В твоих интересах наладить отношение с королевой до той степени, что она начнет выказывать к тебе свое расположение. Сначала это будут мелкие побрякушки, но, коль ты пораскинешь мозгами, то позже Наурика расщедрится и на чин, и на земли. Обрастай связями и расположением влиятельных особ, Юлиан, потому что мой век недолог.

— С учетом того, что часть заговорщиков на свободе, он, достопочтенный, может сократиться еще сильнее.

— Да, может, — Илла устало потер переносицу. — Вся моя жизнь — это сплошная борьба с глупцами и собственным телом. Знать обеспокоена только тем, какими нарядами щегольнуть на свадьбе и как подобраться ближе к кормушке. А кормушка — пуста, потому что хоть мы и ободрали эту самую знать до нитки, все золото уйдет на войну. Я знаю, что ты докупаешь на рынках кровь. Сколько она стоит сейчас?

— Сорок серебряных — негожий раб.

— Что такое сорок серебра для ремесленника, для свободного, но не зажиточного? Это роскошь. Буквально с два десятка лет назад негожий раб, калека, старый или полоумный, стоил три серебряных для вампиров, и на мясном рынке — один серебряный. Нам нужна война. Грамотная война, которая обеспечит нас рабами и пополнит казну, потому что много золота из казны сейчас уходит на поддержание дотаций и стабильности. Не Абесибо — наша главная проблема, Юлиан, а нищета, которая расплодилась в Трущобах и готова излиться хищниками на улицы, чтобы пожрать то, что всегда жило у них под боком. В городе больше трех сотен тысяч душ. Из них порядка четырех или пяти тысяч — плотоядные. Ты не представляешь, как выглядели Трущобы тридцать лет назад, когда в них расплодились вампиры и оборотни… Когда посреди дня бедняков сжирали целыми семьями…

Илла сполз в кресле и устало потер глаза, которые слипались после бессонной ночи. Всю ночь он и Дзабанайя обсуждали нюансы свадьбы, в сотый раз. И уже даже гагатовые корни, которые дымились в блюдце перед советником, не спасали его от измождения.

— Если бы только не эта слабость. Ах, — прошептал Илла самому себе. — Где мои силы, где моя молодость, чтобы все это выдержать?

— Вам нужно выспаться, достопочтенный. Поспите, чтобы восстановить силы, потому что эта работа до изнурения ни к чему хорошему не приведет.