Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 51)
— То другое, Йева. То была вынужденная ситуация. А это человеческое дитя, срок жизни которому — от силы четыре десятилетия.
— Но это все равно дитя, отец!
— Сколько их умирает при родах? Скольких забирают болезни, звери, голод и холод? Отдай его на попечение какой-нибудь семье. Но не смей связываться с ним!
Ребенок дошел до своей матери, ухватился за ее юбку, шатаясь, и с невинной улыбкой в восемь зубов посмотрел на гостя. Тот гневно взглянул вниз. Йева, заметив, как в голубых глазах ее отца полыхнула ярость, вздрогнула и подхватила ребенка на руки. Пока Ройс играл с ее бронзовыми локонами, она сделала шаг назад.
— Отец, — сказала она, чувствуя, как сел от страха ее голос. — Он останется в замке.
— Если ты считаешь, дочь моя, что можешь распоряжаться здесь, то в таком случае ты отправишься в Брасо-Дэнто, — отрезал Филипп. — А сюда я пришлю наместника.
— Вы забываете, что я — графиня Офурта и наследница рода Артерус! — воспротивилась несмело Йева, но голос ее меж тем стал крепнуть. — Поэтому я останусь здесь. И Ройс останется здесь. И никому я его не собираюсь отдавать. Хотите вы того или нет…
Щеки графини побледнели, а сама она затряслась и снова отступала, пока отец медленно следовал за ней.
— Йева, я не намерен шутить с тобой. Отдай его мне, — Филипп протянул руку к улыбающемуся младенцу с восемью зубами. — Я сам с ним разберусь, если у тебя не хватает на это сил.
— Нет.
— Отдай! Ты забыла, к чему приводят подкидыши? — Филипп повысил голос. — Ты хочешь кончить, как Саббас, уступив бессмертие обычному сироте⁈ Потеряв себя для близких⁈
— Отец, уберите руку!
— Йева!
— Не смейте даже касаться его! — вскричала Йева, пугаясь озлобленного вида отца. — Это мой ребенок! Вы сами прожили долгую жизнь. У вас был сын Теодд, и вы носили на руках внуков, но лишили меня всего этого, забрали возможность завести семью!
— Я забрал? Я забрал⁈ Я дал тебе взамен все, что мог! Вечную жизнь! Офурт с замком! Войска! Я отвадил врагов от границ, чтобы ты могла спать спокойно!
— Мне противен… ваш Офурт… — графиню трясло. — Я его ненавижу всей душой… Мне не нужно ваше бессмертие… Оно нужно вам, а не мне! Вы ради своей прихоти отдали мне дар Райгара!
— Твой разум помутился. Отдай мне ребенка! Или я сам вырву его и размозжу об стену на твоих глазах!
Испугавшись глухого рыка графа, Ройс громко расплакался и вцепился матери в волосы. Где-то во дворе, прячась по закоулкам, побелели прислуга и гвардейцы. Никто и никогда ранее не слышал, чтобы граф Тастемара срывался на крик.
Филипп попытался силой вырвать ребенка из рук Йевы, но та, будто безумная, не давалась, прикрывала его плащом, изворачивалась и стонала. Пока, наконец, сама того не осознавая, не замахнулась рукой. На щеке графа отпечатался удар от пощечины.
— Только пальцем коснитесь его. И я тотчас отправлю в Йефасу завещание! Клянусь! Клянусь на крови!
Филипп замер. Он сначала ухватился за щеку и побледнел, вперившись неверящим взглядом в дочь, которая смела угрожать ему. Затем злость разлилась на его лице краснотой, заходили на его челюсти желваки. Йева, не выдержав, отвернулась, разрыдалась еще пуще, прижала к себе дрожащего от страха Ройса и уперлась спиной в гобелен на стене — дальше отступать было некуда.
Граф резко развернулся и вышел из зала наружу. Дверь, которой он хлопнул со зла, разлетелась на щепки. Каменная кладка у входной арки сотряслась, как, казалось, задрожал и весь замок.
Вопил Ройс, рыдала Йева. Она гладила ребенка по лбу, целовала его в нос-картошку и тут же заливала его макушку слезами.
— Я люблю вас, папа, — шептала она, дрожа всем телом. — Люблю всем сердцем, как родного, хоть вы мне и не родны. Я знаю, я у вас одна осталась… Простите, но я не могу… Не могу поступить иначе.
Меж тем Филипп сам вывел из денника своего коня, сам взнуздал, оседлал и вскочил на него. Конь под ним хрипел, бил копытом и боялся хозяина. Перепуганная от криков господина гвардия тоже выводила своих лошадей, безо всякого приказа. Все опускали глаза и тряслись. В обоз спешно укладывали зерно. Замковые слуги продолжали прятаться в амбарах и на сеновале. Из щелей двери пристройки выглядывали Роллон и Бавар, толкая друг друга.
Роллан ткнул соседа в бок и что-то промычал, не имея возможности говорить.
— Нет, — был ответ Бавара. — Он не убил его.
Филипп послал коня рысью к воротам. В полной, зловещей тишине спешно взбирались в седло и гвардейцы. Они растянулись вереницей и догоняли уже покидающего Офуртгос графа. Йева глядела из-за порога, прижимала к себе дитя и плакала. Она чувствовала, что только что предала отца в его глазах.
Глава 15
Месть
Момо сидел на портновском столе и вдевал нить в иглу. И качал ногой, отчего процесс шитья замедлялся.
А за окошком меж тем была весна. На скате крыши, которую мог видеть юноша, сидели бок о бок два щегла и пили из водоотводного желоба — ночью был сильный дождь. Момо замер и залюбовался парой птиц, прервав на мгновение свою работу. А где-то там же, думал он, среди лачуг его ждала Барбая. Его красавица с пухлыми, нежными губами и стройным станом. А он здесь шьет, как болван, чтобы снять эту чертову маговскую метку!
В дверь настойчиво постучали, и Момо от неожиданности вздрогнул. Он знал, кто явился к нему. Но все равно до последнего надеялся, что когда-нибудь этого стука не случится. Вздохнув, он отложил иглу и откинул на стол рубаху из праздничного красного хлопка — соседи-оборотни заказали ее ко дню Химейеса. Жаль, в этом году у Момо нет шанса отметить праздник пышно, как он хотел — с вином и жареным кроликом. А все из-за этого упыря, который сейчас стоял с другой стороны двери и настойчиво стучал.
Юлиан приходил раз в две-три недели, иногда реже, и забирал львиную долю из того, что заработал Момо, оставляя тому подачки на еду. Приходил уже почти с год.
Поначалу юноша думал, что быстро вернет 355 серебряных, которые насчитал ему этот вымогатель. Но оказалось, что честным трудом заработать их было много сложнее. Недели тянулись, обращаясь в месяца, и вот скоро уже снова лето, а Момо не вернул еще и четверть. Со временем его благоговейный страх перед вампиром, который больше не угрожал и не скалился, а говорил спокойно, стал иссякать. Будь Момо мудрее, он бы сообразил, что его стали больше опекать, нежели довлеть над ним, стали давать ему жизненные советы. Но он был еще ребенком и потому видел в этом вампире скорее докучающую угрозу, которую следовало перетерпеть, чтобы дальше зажить спокойно.
В одно время он думал и о побеге — скрываться ото всех, переселяясь в новый район, ему было не привыкать. Однако его пугала невидимая метка. А вдруг он не сможет убежать и демонологи обнаружат его по этой маговской метке?
— Да ну иду я, иду, — вздохнул он.
Помявшись с надеждой, что беда исчезнет сама по себе, он почесал шею и направился открывать дверь, распахнул прохудившуюся дверь. И тут же отшатнулся, когда мимо него прошел длинноногий Юлиан. Натянуто улыбнувшись, Момо наблюдал, как вампир сначала подозрительно осмотрел комнатушку, затем подошел к окну, перевесился через подоконник и всмотрелся куда-то вдаль.
— Ну здравствуй, — наконец, отошел от окна Юлиан. — Чего так мялся? Не хотел открывать?
— Ой, нет, да что вы, почтенный. Я всегда рад вам, как родной матушке!
Вспомнив, что мать мальчика была блудницей, Юлиан вздернул в иронии бровь, но смолчал.
— Ну что же, Момо, чем порадуешь меня сегодня?
— Да вот, шью…
— Много заработал за две недели?
— Нет, — мрачно ответил Момо, а про себя подумал «Жадный упырь». — Немного, пара серебряных. Но это уйдет на нитки, иголки, мел. А еще надо сатриарайской шерсти докупить на жилетку соседу. В лавке у…
— Давай что есть.
Попирая всю родню этого кровососа, Момо засеменил к сундуку, достал из его угла кошель, спрятанный под тряпьем, и только хотел открыть, но его уже забрал из рук Юлиан.
— А говорил, мало. Вот, шесть набралось уже, — сказал вампир. — Себе оставь два на еду и ткани, тебе хватит. Не смотри так, не сверкай глазами, Момо. Меньше потратишь на вино и пиво, но с голода не умрешь, благо, ты не исключительно плотояден, как другие оборотни. И что же ты, кстати, в чужом обличье-то ходишь, а?
Вздохнув, юноша вернул себе свой облик, став гораздо ниже ростом, и замялся с ноги на ногу, намекая всем видом, что этому упырю-вымогателю здесь не рады. Но тот продолжал стоять и осматриваться.
— А теперь слушай меня, Момо. Очень серьезно слушай! В «Толстом гусе» поговаривают, что в последнее время туда снова стал захаживать черноволосый северянин. Да не один, а в сопровождении некой юной прачки.
— Врут! — и Момо покраснел.
— Даже сама Барбая, которая поймала меня за локоть в таверне, приняв за некоего Галя, заглядывающего к ней в лачужку за городом день назад?
— Это случайно вышло. Вот клянусь вам. Я с того момента ни монетки не украл! Клянусь! Ну вы, — напряженно забегал глазами по полу Момо. — Вы же согласитесь… Она же симпатичная, почтенный Юлиан? А что вы ей сказали?
— В этот раз симпатичная, — улыбнулся тот, понимая, куда ведет мимик. — Но мы о чем с тобой договаривались? Или твое слово не стоит и бронзовичка?
— Стоит!
Конечно же, Юлиан понимал, что у него не выйдет навсегда запретить мимику менять облик, как нельзя и запретить орлу летать. Поэтому хоть он и закрывал глаза на мелкие похождения Момони, но нынешняя ситуация требовала полного отказа от его облика.