Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 41)

И тут Момо, которого волокли за шиворот мимо столика с отдыхающими коробейниками, внезапно что-то вспомнил и схватился правой рукой за свой пояс. На нем висел увесистый кошель, будто заявляющий, что его владелец — обеспеченный горожанин.

— Подождите… — закричал он, хватаясь за шнуры кошеля. — Не надо! Отпустите! Я скажу… Скажу, где клад!

Когда Юлиан с неверящей ухмылкой обернулся к нему, мимик вдруг выбросил вперед руку. Но вместо монет из кожаного мешочка полетел песок, и, отшатнувшись и хватаясь за глаза, вампир вскрикнул. Вырвавшись, Момо тут же юркнул к выходу и опрокинул служанку с подносом. Пиво с кашами шмякнулось на пол со стуком разбитых глиняных кружек, а служанка, вскрикнув, упала.

Момо споткнулся уже у порога, завопил от того, как больно налег плечом на железный крюк, на котором висел потушенный светильник, но все-таки вывалился из таверны. И побежал что есть сил.

Юлиан, очистив глаза от песка, перескочил через распластавшуюся на полу девушку, откинул в сторону охранника, как пушинку, и выбежал на улицу. Огляделся, учащенно моргая. На него смотрели десятки пар удивленных глаз, которые услышали грохот и предвосхищали драку.

Но Момо среди толпы не было. Юлиан, трясясь от ярости, впился колючим взглядом в окружение. От перекрестка расходились пучками в стороны четыре улочки, и он, заприметив край нырнувшего за угол плаща, бросился туда. Небрежно оттолкнув прокаженного с колокольчиками на черном плаще, который исходил неосмысленной бранью, он вбежал в проулок.

Сгущались сумерки. Мостовые пустели, закрывались таверны, магазинчики, цеха. По ночам работали лишь те заведения, которые имели одобрительные грамоты. Люд растекался по улочкам, теряясь в домах. Зажигались свечи. Хлопали ставни.

Улочка, в которую ввалился Юлиан, ветвилась на многочисленные внутренние дворики-пятачки, петляла меж тесно стоящих домов. Вампир напрягся, чувствуя, как клокочет в нем ярость, и внюхался, пытаясь различить сквозь смрад улочек запах мимика. Затем побежал вперед, вертя головой по сторонам. Пробежал один поворот, почувствовал, как запах истончился, вернулся и нырнул вправо. Тесная улочка, еще уже предыдущей. С верхних окон кто-то выплеснул содержимое ведра, но Юлиан успел отскочить, грязно выругался и помчался дальше.

Запах вел его. Вынырнув из удушливого облака проулков к овощному рынку, он огляделся. По мостовой толкалась толпа, гремели прилавками торговцы, сворачивая их.

Вдали зазвенели колокола — наступало время «тишины». Люд заторопился, толкаясь локтями, чтобы успеть ко второму звону разойтись по домам. Ревели мулы, которых вели из города с пустыми корзинами, — они вернутся уже на следующий день с поклажей перца, огурцов, зелени, фасоли и всем тем, чем торгуют на овощных рынках.

Где же Момо? Пытается сбить со следа, растворившись среди людей, думал обозленный Юлиан. Он замер рядом с рынком, всмотрелся в колышущуюся толпу, в их лица. Смотрит ли на него кто-нибудь? Прячет ли кто-нибудь хитрый взгляд? Есть ли здесь среди потока горожан кто-то в костюме Момо? Не прячется ли кто-нибудь за прилавком?

И тут его острые глаза увидели, как молодая девчушка в непомерно объемной, мужской одежде скинула с плеч громоздкий плащ, швырнула его на бочки с овсом и исчезла за углом.

Юлиан, взвыв от злости, кинулся за ней.

Меж тем девица, удивительно похожая на Сцалхию, которой здесь быть не могло, поумерила шаг и оглянулась. Мостовая шумела, шевелилась, но проулок, в который завернула девица, зиял тихой темнотой. Поведя упругими бедрами и скользнув руками по своей же груди, она весело насвистела не по-женски пошлую мелодию и медленно стала растворяться в черноте бесчисленных проулков.

А потом она обернулась, увидела в проеме тесного прохода, зажатых между деревянных доходных лачуг, высокую фигуру. Беззаботность спорхнула с ее лица. Девица случайно вскрикнула, выдав страх, и когда поняла, что преследователь не обманут, то бросилась что есть мочи куда глаза глядят.

Но сильная рука ухватила ее за шиворот еще раньше.

— Подлец, — прорычал Юлиан.

— Помогите! — завопила изо всех сил девушка. — Лишают чести!

Белые ручки замотыляли перед лицом Юлиана, но тот не ощутил в них силы. Зато сам он, чувствуя, как ярость изливается из него, ударил девицу по щеке. Она опрокинулась к стене, больно стукнулась лопатками о кладку дома и закричала.

— Верни себе свой облик, паскуда! — еще одна пощечина.

В проулок меж тем заглянул торговец прилавка неподалеку. В руках у него был нож. Следом за ним последовал и худосочный парнишка — видимо, сын. Они двое подошли ближе, вгляделись в сумрак, откуда услышали женский крик, и увидели юную горожанку, которую схватил за горло оскалившийся вампир.

— Пошли вон, коль жизнь дорога! — прорычал Юлиан.

— Что творится! — вскрикнул гулко торгаш, вытерев овощной сок о передник на пузе. — Кровососы девку тянут посреди города! Люди! Эй, люди!

Момо посмотрел сначала на Юлиана, безвольно трепыхаясь у него в руках, потом на подошедших людей и, сообразив, завопил тоненьким голоском уже на другой лад.

— Убивают! Кровь сосут!

— Позови стражу, сын! — вскрикнул торговец.

И, смерив худобу вампира, он отважно кинулся на того с ножом, однако в ответ получил сильный пинок в живот. Охнув, он отлетел назад, упал на ящики вдоль стен и замер со стонами, мигом растеряв боевой запал. Тогда Юлиан схватил брыкающегося Момо за шкирку и потащил вглубь лабиринта проулков, чтобы уйти от стражников, которых приведет сын торговца.

— Сжальтесь, пожалуйста… Сжальтесь! — рыдал мимик.

Где-то сзади закричали. Момо пытался отозваться, но на горло ему опустилась рука, сжала, и с его губ сорвался лишь сиплый хрип.

— А ты сжалился над теми, кого ты обманул⁈ — яростно отозвался Юлиан, уволакивая обманщика все дальше и дальше. — Ты, негодяй, сжалился над семьей Иохила, когда брюхатил девчонку? Когда брал в долг? Когда меня подставлял?

Момо всхлипнул. Он пытался извернуться, пытался бороться, но Юлиан вывихнул ему руку. После этого Момо пришлось смириться, и теперь он лишь плакал, стонал и молил, а голова его безвольно мотылялась от груди к плечам.

— Я больше… Не буду, клянусь! Не бейте!

Юлиан ухмыльнулся.

— О нет. Я тебя, паскуда, просто убью и избавлю мир от грязи!

Кажется, они отошли достаточно далеко. Мимика прижали к стене, и он, в облике девушки, опять трогательно расплакался. Разглядев его милое личико, Юлиан скривился от неудовольствия и, блеснув клыками, вцепился в глотку Момо. Тот стонал, мотылял руками, рыдая. Пытался оттолкнуть, но бесполезно. Кровь толчками залила его костюм, побежала по руке, пальцам, капнула на пропахший нечистотами проулок, пока Юлиан с потемневшим взором невольно впитывал воспоминания Мома.

Чуть позже.

Момо сидел в углу комнатушки, куда его загнали, за тюками с тканями и продолжал плакать. Только теперь он был не в облике девушки, а мальчиком. Тринадцатилетним мальчишкой: курносым, веснушчатым, прыщавым, с каштановыми космами и нескладной фигурой. Его костюм не по размеру был весь залит кровью. В крови были и его лицо, и разодранная глотка.

Юлиан огляделся в новой, неказистой комнатушке, которую снимал мимик, и побрел через завалы одежды, тканей, небрежно разбросанных, и достал самый дешевый рулон. Оторвал от него ткани, затем извлек из сумы кровоостанавливающую мазь, которое всегда, как веномансер, носил при себе, и склонился к мимику. Тот захрипел от ужаса, ухватился пальцами за шею, чувствуя, как кровь сочится по руке.

— Убери руку, мальчишка!

Момо в страхе повиновался. И потупил взор, боясь взглянуть смерти в лицо.

Юлиан же в задумчивости изучал мимика и сам себе качал головой, обрабатывая рану. Тринадцатилетний мальчишка… Еще ребенок, только-только с полтора года назад познавший женщин… Боги, как же Юлиан сразу не догадался, что за таким глупым поведением скрывается мальчишеская любопытность, игривость и неопытность.

Момо родился в Трущобах у блудницы, которая влюбилась в гостя с севера. Впрочем, похоже, любовь была односторонней — приезжий пожил у женщины, зачал ей дитя, обокрал и исчез.

Новорожденного, которого пытались убить отварами для выкидыша еще во время беременности, ждала незавидная участь. И хотя он сразу же после рождения еще не мог перевоплощаться и лишь жалобно кричал в пеленках, сделанных наскоро из половой тряпки, мать уже думала, как избавить себя от такой проблемы.

Поначалу она думала отнести Момо на мясной рынок, чтобы хоть как-то окупить свои страдания, но у нее не хватило на это силы духа. Тогда мать решила отдать его на волю реки Химей, что текла за городом. Однако старуха из поселения за стеной, видя, как женщина несет к реке вопящего в корзине младенца, попросила отдать его ей. Почти слепая и немощная, но одинокая, старуха жила в покосившейся лачуге и имела пять коз, которые кормили ее и поили.

Момо вырос там, в грязи и смраде, и получил имя в честь одной из коз — Момоньки. Он узнал от бабушки то, что успела ей поведать горе-мать, перед тем, как исчезнуть навсегда.

Он шлепал босыми ногами по грязи, пока вел козочек пастись к реке. С годами старуха совсем ослепла, и ее уже не волновало, почему Момо подходил к ней то в образе мальчика, то девочки. Захудалая лачуга и большая удача скрыла маленького мимика от хищнического взора гильдий, дала время подрасти и понять, что он отличается от всех вокруг.