Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 37)

— Смекаешь… Умение попадаться на глаза вовремя дорогого стоит! — сине-серые глаза Иллы насмешливо сверкнули. — Тем более, я подозреваю, что ей, уставшей от слащавых и напудренных лизоблюдов, пришлась по нраву твоя неотесанность конюха. Поэтому как бы она нос ни воротила, но выбор у нее не велик. Либо ты, либо Оганер, чьи туфли займут половину кровати.

Юлиан принял из рук советника пустое письмо, покрутил его в руках, привычно принюхавшись, и вздохнул.

— Вы тоже были посланником Гаара? — спросил он, вспоминая слова Дайрика.

— Да. Путь к власти всегда тернист, и я прошел через все его тернии. Но нынешняя королева еще красива, в то время как я был фаворитом уже очень старой женщины, — усмехнулся Илла. — Ты не задавался вопросом, почему меня спасли? Меня, молодого и глупого?

— Вы были богаты.

Юлиан знал истории о том, что Илла Ралмантон, этот высокий и черноволосый красавец со взглядом искусителя, явился во дворец со вьючным ослом, к которому были приторочены мешки с золотом. Причем золотом якобы древним. Клад — так все говорили. Ходила молва, что Илла некогда был бедняком, обнаружившим несметные сокровища старых эпох, но Юлиан в это не верил, ибо будь Илла простолюдином, он бы лишился и золота, и головы, но во дворец бы не попал.

Нет, тут было что-то другое, однако он не хотел выказывать сомнения. Иной раз лучше сойти за недогадливого глупца, чем выманивать тайное лестью и наводящими вопросами. С таким хитрым вампиром, как советник, эти методы не пройдут.

— Чепуха! — рассмеялся злобно Илла. — Не будь у меня покровителей, мою смерть бы ускорили, чтобы прибрать к рукам плантации и имения, полученные за чин. Я был любовником ее величества уже как с пять лет, и только благодаря ее стараниям на меня обратили внимание и выходили. Женская похоть меня погубила, и она же меня спасла, — глаза его опасно блеснули. — Не золото есть мерило неприкосновенности, а власть, которая складывается из покровительственных и лояльных отношений власть имущих. Ибо, не будет у тебя власти, но будет золото — ты очень быстро лишишься и его. А теперь пошел вон к королеве! Но если подведешь меня и сейчас, то, клянусь Гааром, вместо женского тела ты получишь метлу у уличных бараков!

Юлиан помял письмо пальцами, улыбнулся сам себе, встал и последовал за Латхусом под насмешливым взглядом Иллы Ралмантона, который был уверен, что в этот раз пройдет все как должно. Впрочем, когда он покинул уютную, малую гостиную, которую освещал в ночи лишь один фонарь, лицо советника переменилось. И Илла задумался о чем-то своем, нахмурился и стал чесать подбородок.

Небо мерцало звездами. Оно спускало на землю прохладу, уже отступающую перед весенней оттепелью.

Прошло три месяца с тех пор, как Юлиан единожды навестил королеву в ее покоях. Покои эти, как выяснилось, были не покоями, а гостевыми комнатами в закрытом верхнем секторе Коронной башни.

Латхус пружинящей походкой шел по улочкам, и его не волновали ни свежий ночной воздух, ни птичьи трели в ветвях растущих вдоль дорог платанов. У него была одна цель — сопроводить охраняемого до нужного места, и он исполнял ее хладнокровно. И пока Латхус упрямо шел вперед, ведя под звездами к растущей громаде дворца, Юлиан был в размышлениях.

Он вспоминал, как остро Наурика отреагировала на его прикосновения, вспоминал, как страстно и целиком она отдалась ему. Не знай он, что перед ним богатая дама, которую обслуживали сотни слуг, то решил бы, что она одинока и несчастна. А может, так оно и было? Может, слепота и апатия Морнелия разладили доселе крепкие отношения? Может, потому и случались припадки злости у Наурики, которые она обрушивала на придворных? Право же, женщинам любовь всегда важнее политики — уж такие они существа.

Показалась дворцовая стена, и Юлиан поднял голову к огромной Коронной башне, стараясь различить свет на высоких этажах. Однако верхние ярусы были черны, в то время как на нижних кипела жизнь.

Навстречу скользнула тень. Юлиан плотнее замотался в плащ, глубже надвинул капюшон и разминулся с незнакомцем. Тот тоже пожелал быть неузнанным и прошел улочку, кутаясь, в стороне. За ним шлейфом протянулся запах женских духов: корица с лавандой. Амурные дела, сокрытые в ночи — усмехнулся про себя веномансер. Не думал он, что станет одним из таких присланных любовников.

Ворота хозяйственного двора были приоткрыты. И вот знакомая башня кордегардии, снова пустая. Латхус поднялся по винтовой лестнице вверх. Опять этот коридор, в котором будто нарочно потушили все лампы. Юлиан последовал в комнатку с бельем.

— Приведи себя в порядок. Омой руки карьением. Затем мы отправимся к почтенной Маронавре, — зазвучали знакомые слова.

Юлиан поморщился от приказа, скинул грязные сапоги и надел мягкие туфли с кисточками. Затем окунул свои руки в прозрачную воду, которая пахла кислотой, и обмыл ладони от возможного яда.

Потайная дверь в бельевой открылась. Затем последовала череда пыльных коридоров, по которым ходит не так много людей. И вот показался проем, из-под которого лился свет и запах мирта с ванилью.

В прошлый раз Юлиан был одержим яростью, а теперь его сковало смущение, потому что не каждый день приходится заходить в покои к королеве. Он вытер вспотевшие ладони и коснулся ручки двери, пока Латхус уже возвращался к лестнице.

Наурика сидела в кресле у камина, в котором трещали поленья. Отблески огня играли на ее горделивом лице, блестели на золотых украшениях в косе и пышной сорочке. При скрипе двери она повернула голову, но сделала это нарочито медленно. Взгляд ее, спокойный и властный, замер на вошедшем Юлиане, и тот отвесил поклон. Королева не ответила. Она лишь скользнула взором вниз, к ногам, и Юлиан, сам не осознавая, тоже посмотрел на свои туфли — уж не будут ли там грязные сапоги.

— Доброй ночи, ваше величество, — произнес негромко он и скинул плащ на спинку пышного, алого диванчика.

— А ты сегодня вежлив, Вестник. И чист.

Наурика насмешливо вскинула брови. Лоб ее, высокий и округлый, отливал белизной, а на полных губах притаилась полуулыбка. Две толстые косы, мягкие как южный шелк, лежали на покатых плечах. Королева ждала, не шевелилась.

Юлиан понимал, что с ним играют.

— Ваше величество, сегодня другие обстоятельства, — не спрашивая разрешения, он присел в кресло напротив. — Вы сегодня, как я вижу, тоже в более добром расположении духа.

Юлиан потянулся к столику справа, который ломился от яств. Здесь были и серебряные подносы с сушеными виноградом, персиками, хурмой и грушами, и отливали рубином графины с кровью и вином. Взяв в руки бокал с уже налитой, остывшей кровью, он привычно принюхался и отхлебнул.

Наурика тоже выудила с блюда виноградину. Бокал с алым вином покоился у фруктов, но очень скоро королева взяла его в белую руку и отпила из него. Затем сказала:

— Сначала я желаю принять извинения от тебя, Вестник, за твою дурную выходку.

Юлиан внутри напрягся, негодуя от женской обидчивости, которая довела до исступления не одного мужчину, но ответил, наоборот, притворно добродушно и легко, чтобы сгладить ситуацию.

— Прошу меня извинить, ваше величество, что я снова покажусь вам не породистым жеребцом, а свиньей. Однако я не намерен приносить извинения, — и он качнул головой, разглядывая завязки на платье, нарочито подраспущенные — только руку протяни и платье скатится с плеч.

— Ах, вот оно как, — вздернула бровь королева. — Почему же?

— Я не знал, кто такая почтенная Маронавра, и не ожидал встретить вас. Мой поступок произрастает не из неуважения к вашей святейшей персоне, а из неосведомленности мной того, кого я должен был встретить за этой дверью.

— То есть, будь здесь почтенная Маронавра, ты бы даже не снял сапоги? — улыбнулась Наурика и откусила белоснежными зубками кусочек яблока, нарезанного на подносе.

— Сапоги неудобны в таком деле, — ответно улыбнулся Юлиан и поставил пустой бокал на столик. — Но что сделано, то сделано. Мне кажется, что если бы вы были оскорблены моим поступком, я бы здесь уже не сидел, а был бы низвергнут достопочтенным Ралмантоном.

— Твой отец печется о твоем благополучии. И он уже принес за тебя извинения.

Они оба замолкли. Оба знали, зачем встретились в спальне, втайне от всех. Оба разглядывали друг друга, проходя по линиям и изгибам тела, чертам лица, оценивали. Наконец, Наурика взяла дольку груши, съела ее, запила душистым вином и грациозно протянула ручку. В ответ на ее жест Юлиан припал губами к ее пальчикам. Три года назад он и думать не мог, что судьба так распорядится с ним, и он будет целовать королеву.

Вскоре они лежали под тяжелым балдахином кровати, утопая в одеялах и подушках. Юлиан уже никуда не спешил. Он то нежно гладил белое, мягкое тело Наурики, то горячо прижимал ее к себе, то целовал. И она отвечала: на горячий поцелуй такой же страстью, на нежность — лаской. Будто изголодавшаяся женщина.

— Ты не торопишься уходить, Вестник? — иронично заявила чуть погодя она.

— Вы выгоняете меня? — отвечал он колкостью на колкость. — Одно ваше слово — и я уйду.

Но Наурика молчала и только загадочно улыбалась. Ее растрепанные косы лежали на подушках, а из-под одеяла выглядывали голые плечи и пышная грудь. Можно не торопиться, думал Юлиан — завтра старик Илла будет в особняке, а Латхус на то и Латхус, что он будет стоять у лестницы, сколько ему велено.