Д. Штольц – Часть их боли (страница 72)
Качнув головкой, девушка печально взглянула на незнакомца, увидев в нем ту же незрелость, что и некогда в ее любимом друге, и закрыла дверь. Стихло. Лишь за спиной шумел проходящий по рынку люд, кричали торговцы мясом. Развернувшись, Момо как во сне увидал, что из окна на него глядит тот самый вдовец, за которого Лея собиралась замуж.
Все в нем вспыхнуло.
«Убью!» – думал он, глядя на бородатую физиономию. Пока рука его ласкала чехол крохотного ножика, он качающимся шагом ушел за угол. Там мимик спрятался за бочки и, чувствуя смесь ярости и слез, выдавил из себя:
– Вот оно. Обманщик? Вор? Дура! Да я… Я правда терпел всю боль ради тебя, боялся, чтобы тебя Дор с дружками не оприходовал. А ты вот как, не веришь!
И, не выдержав, он заколотил кулаком по каменной стене магазина, отчего на него изумленно уставились редкие прохожие. Так он колотил и колотил, сбивая руку в кровь, пока думал в припадке, как бы отомстить за такое оскорбление его чести. Затем полез за пояс, достал оттуда нож, которым мастерски умел работать с самого детства. И впервые в нем зажглась мысль не срезать этим ножом чей-то кошель, а зарезать человека. Если ударить под ребро, справа, то жертва сгинет за пару минут – это ему рассказывали в банде. Так он и стоял с бешено колотящимся сердцем, и смотрел на блестящее лезвие, пока не остыл… Тут ему вспомнились стекленеющие глаза оборотня, когда он пырнул его от страха. А следом Момо увидел и картины смердящего и завоеванного Нор’Алтела, заваленного трупами. И ему подурнело. Он решил, что легче будет просто подставить. Он залезет через второе окно в дом жениха, украдет его одежду и от его лица совершит что-нибудь отвратительное.
– Это будет несложно, да, да, несложно. Вот и узнаешь, как оно, когда вором обзывают… Узнаешь! Я! Ради тебя! А ты!
Так и сменялись выдуманные им способы наказания за личную обиду, от самых простых до дерзкого грабежа, после которого мужчину ждала лишь темница. Он знал, что в его силах разрушить жизнь Леи, но знал, что не сделает этого. Не понимал, правда, почему… Просто чувствовал, что не сможет навредить ее счастью, хотя причина оставалась туманной. От злости, что не может совершить даже столь малого проступка, Момо принялся колотить в стену еще сильнее. Лицо его было перекошено от ревности. Кровь побежала по его руке, но от боли наступило странное облегчение. А когда рука онемела, он, спрятав ее, трясущуюся, под пелерину, пошел в Золотой город. Он и вправду терпел все ради нее, воровал, превозмогал. За что с ним так?
Вернулся он в Золотой город намного раньше ожидаемого. Там его заставили доложить кое-какие вещи в раскрытые сундуки. Момо радовался, что покинет Элегиар вместе с хозяином.
«Уеду, исчезну!» – думал он, а у самого в горле стоял колючий ком.
Когда Юлиан увидел его, то сразу все понял: и по сосредоточенному взгляду, и по сжимаемым кулакам, один из которых запекся кровью.
– Что, все оказалось куда хуже, да?
На Момо искоса посматривали бегающие туда-сюда рабы, поэтому он не смог признаться.
– Вовсе нет! Все у меня прекрасно. Вы… вы же возьмете меня с собой в путешествие, почтенный?
– Возьму.
– А когда мы поедем?
– Этим вечером.
– Чтобы вы к реке поспели, да?
Услышав молчание, Момо понял, что зря поинтересовался насчет кельпи. Но сам вздохнул, радостно и одновременно торопливо, желая поскорее покинуть город.
– А знаете, почтенный… – не выдержал он наконец. – Все женщины ужас как глупы, до безобразия. Они никогда не ценят, что для них делают мужчины! Не ценят страданий, хотя сами воспевают их и хотят, чтобы из-за них страдали. До чего же отвратительные и мелочные создания!
Юлиан едва заметно улыбнулся и склонил голову в согласии. А Момо так и продолжал стоять перед ним и пыхтеть, не в силах успокоиться. Долго он еще будет нести эту рану в сердце, что, однако, не помешает ему снова влюбляться и вновь разочаровываться.
Потоптавшись еще немного, он сообразил, что зря теряет время, и собрался было пойти в комнату, где жил с Хмурым, как в гостиную вбежал запыхавшийся раб.
– Хозяин, хозяин!
– Что такое?
– К вам приехала сама королева!
По коридорам уже шелестела юбка из тяжелой парчи, а за ней – мантии чародеев. Королева зашла без приглашения, имея на это право. Ее лицо окутывал черный платок, подчеркивая смертельную белизну щек и их оплывшие формы. Она сняла черные перчатки и замерла посреди гостиной, поглядела свысока, ожидая знаков почтения. Все рабы в страхе попадали на колени.
Момо, заметив магов, умудрился уползти за лестницу, а Юлиан сдержанно поклонился.
– Да осветит солнце ваш путь, – произнес он. – Чем могу послужить вашей святейшей особе перед… своим отъездом? – последние слова он выговорил с напором.
– Я желаю видеть достопочтенного советника! – сказала королева-мать не терпящим возражений голосом. – Проведи меня, магистр, покажи его покои, дабы я имела возможность проститься с тем, кто вместе с нами нес на плечах бремя правления!
Потерев сильфовский фонарь, Юлиан повел гостей за собой. Королева чинно направилась за ним по лестнице, поднимая тяжелые юбки, которые шумели, казалось, на весь привыкший к тишине особняк. Отворив дверь, хозяин сделал приглашающий жест. Окна в покоях были распахнуты, впуская солнце. Где-то в саду пели вдохновленные весной птицы, и их трель доносилась до лежащего на подушках и одетого в удобное платье неподвижного Иллы. Вместе с песней внутрь залетал ветер, играл с роскошно разубранной комнатой, разгоняя тоскливую тень, и улетал. Таково было желание Юлиана – чтобы старик провел остаток своих дней в свете и свежести, а не подобно старой мебели, запрятанной в далекий чулан.
Королева-мать обернулась к свите.
– Подождите здесь, поставьте щит! Я желаю остаться с достопочтенным наедине. Магистр, проведи меня до постели твоего отца, где я увижу его!
Склонив голову, Юлиан зашел следом, понимая, что все сказанное было лишь предлогом. Дверь закрылась. Они остались одни. Наурика приблизилась медленным шагом к огромной постели. Она взглянула на маленькую голову Иллы, уже покрытую едва заметным пухом, делающим его похожим на ребенка. Перед ней будто лежал совсем иной Илла Ралмантон, лишенный былой злобы и силы ума. И, поддавшись удивлению, королева так и простояла молча, раздумывая и о том, какие тяготы выпали на долю старика, и какие, возможно, выпадут на ее. Она не произнесла ни слова, но по взгляду ее было видно, что думала она следующее: «Всем рано или поздно предстоит умереть…»
Только отойдя от удивления, она обернулась к Юлиану, а ее глаза зло и надменно сверкнули.
– Уезжаешь, значит… Как я должна это расценивать? – спросила она ледяным голосом, сжав тонкие губы.
– А как ты это расцениваешь? – поинтересовался Юлиан.
– Если бы наша сторона проигрывала в борьбе за власть, то я бы сочла это предательством! Если бы не мы осадили Нор’Алтел, а он нас, я бы сочла это за трусость! Но мы победили, и королевская власть сейчас сильна, как никогда ранее, объединив под своим началом три королевства. У тебя нет недостатка земель: я выписала тебе чины Вестника, распорядителя западных провинций, каррониара ядов. Я дала тебе земли в Полях Благодати, прирастив к землям твоего отца еще столько же, сколько имел он. Или тебе мало?!
– Вчера я подал прошение на возврат этих земель под власть короны, – спокойно ответил Юлиан, и они встретились взглядами.
Наурика поняла, что воззвать к оказанным почестям не выйдет. Тогда она холодно поинтересовалась:
– Знаю. Но зачем?
– Наурика, я чувствую, что более здесь не нужен. Все мои начинания рассыпались в прах. Белая роза так и осталась загадкой для нас с Дайриком. Отец мой более не признает меня, утонув в забвении. Я достиг потолка в своем чине, и, случись что с достопочтенным Обараем, даже принятие чина консула ничего не изменит, лишь добавит прихлебателей. А невеста моя… – И он склонил голову набок, пристально посмотрел на королеву, подразумевая, что именно ее трудами ему была выбрана Оскуриль. – Ты сама знаешь, на что она покусилась и что посмела сотворить! Скажу более, я рад, что так с ней вышло, и моей жалости она не получит даже посмертно, несмотря на то что была дорога тебе!
– Мою жалость она получила, но не более, – вздохнула печально королева и подошла ближе. – Останься…
– Разве я тебе не наскучил?
– Как ты можешь так говорить… – устало ответила она. – Куда ты собираешься отправиться? Где тебя так же тепло примут?
– Не знаю, – признался он. – Боюсь, таких мест нет…
Оба молчали. Она подошла ближе и едва приподняла руку, не позволяя себе слишком явного выражения желания. Он все понял, поцеловал ее белую пухлую ручку, усыпанную перстнями. В последние годы Наурика растеряла остатки девичьей стройности и приобрела зрелую полноту. В свою очередь, она залюбовалась его такой же белой рукой, на которой были видны следы тяжелого труда – единственный намек, что он был рожден не в знатной семье. Залюбовалась она и его белым лицом, белым без пудры, которой нещадно обеляли себя южане. Он годился ей по внешнему виду в сыновья… Она часто неосознанно сравнивала его со своим Флариэлем и получала от этого как странное чувственное удовольствие от того, что ее любовник так молодо выглядит, так и горькое неудовольствие, что сама она уже никогда не будет так свежа, даже усилиями десятка магов.