Д. Штольц – Часть их боли (страница 62)

Оскуриль сглотнула слюну и отошла. Чародей продолжил заклинание, зовя кельпи; костюм его взмок от напряжения, по спине заструился пот.

В конце концов ком растянулся в змеиное тело, плюхнулся в блюдце, напитался – и стал походить на речной ил. Он рос, вытягивался, раздувался от воды, которая не уменьшалась ни на каплю. И вот посреди пещеры показалась глубоко-черная лошадиная голова, причем лошадиная лишь отчасти. Из этой склизкой материи выделились белоснежные зубы… Казалось, будто существо силится принять четкую форму, но у него не выходит – слишком мало воды. Однако зов черной крови тянул в это самое место, и оно все-таки смогло воссоздать себе тело, встало на копыта, чтобы тут же рухнуть в известняк. Сил не хватало и для столь малого действа. Оглянувшись, беспомощная кобыла нашла мутным взором сидящего напротив чародея.

Галений отполз с циновки подальше, испуганно воззрился на Оскуриль. Та кивнула. С его губ продолжали срываться злые слова, удерживающие кобылицу на месте. Он готовился сделать то, что должно: прервать заклинание, чтобы следом выжечь воду в чашке и убить демоницу до того, как она, призванная, успеет исчезнуть. Однако он чувствовал, что кобылица явилась не целиком, а потому продолжал шептать, зовя ее. Она вдруг закричала дурным голосом: хриплым, нечеловеческим. Будто даже и не закричала, а заржала. Видя ее несчастное бессилие, стоящая у выхода Оскуриль тихо, но зло сказала:

– Слишком долго ты довлела над ним, порождение грязи и воды! Слишком долго пожирала его душу, не умея любить… – И она мило улыбнулась. – Но не бывать тому, чтобы он принадлежал кому-то еще, кроме меня! Убейте это отвратительное чудовище, Галений!

Тот лишь слабо мотнул головой. Вериатель зло хрипела, по-демонически визжала, пытаясь уползти, но так и не смогла покинуть блюдце, которое было и ее спасением от смерти, и самой ее смертью. От этих попыток чародей покраснел, а жилы на его шее вспучились. Ему приходилось гораздо тяжелее Абесибо, который в свое время поймал эту кобылицу едва ли не играючи.

Меж тем за пределами пещеры вдруг раздался грохот. Тут же внутрь влетел посвежевший ветер, принесший капли дождя. Галений вздрогнул и обратил свой молящий взор на Оскуриль. Однако та лишь качнула головой, губы ее затвердели, и она жестоко и беспощадно сказала, как может сказать только женщина: «Убейте!» И маг продолжил пытаться вызвать демоницу, пока снаружи уже вовсю разбушевалась стихия. Как это обычно бывает на Юге, небеса резко обрушились дождем. Услышав, как снаружи загрохотало, кобылица вдруг ринулась к выходу из пещеры. Невольница с шестом, выпучив глаза, отпрыгнула. Кельпи продолжала ползти, оставляя за собой черные подтеки, она хрипела, визжала от боли, пока Галений пытался удержать ее около блюдца.

Затем маг вскрикнул, не выдержав. Отшатнувшись, он завалился назад. С пальцев его соскочила ярчайшая струйка огня, лизнув блюдце, отчего все, чтобы не ослепнуть, отвернулись. Взвизгнувшая Оскуриль отпрыгнула к стене. Когда все открыли глаза, то обнаружили, что демоница пропала.

– Она умерла? Умерла?! – вскрикнула, не выдержав, Оскуриль. – Галений, у вас получилось, получилось! Ах, Галений! А вы сомневались!

Маг тяжело дышал и продолжал сидеть в полном молчании, вытирая лицо от пота. Наконец он издал стон, но то был стон не усталости, а отчаяния.

– Галений, что с вами?

– Почтенная…

Оскуриль побледнела.

– Вы убили ее? Или она сбежала?

– Нет, – испуганно захрипел маг. – Там ливень… Она укрылась в его водах.

– Так она сбежала?

– Нет…

Тут до ушей девушки донеслись шлепки, будто кто-то игриво прыгает по лужам. Оскуриль вздрогнула. Затем послышался смех, смешанный с шумом дождя.

Оскуриль бросилась к выходу, однако тут же из-за угла к ней вышла девушка в сером платьице. Она была вся мокрая, вода струилась по ее волосам. Устремив взор к разбитому обожженному блюдцу, а затем к ошеломленной фрейлине, она снова рассмеялась – злобно, жестоко. Весело подкидывая ножки, девушка неторопливо направилась, как бы шутя, к Оскуриль. Та завизжала от ужаса и кинулась к чародею Галению, который уже прижался спиной к стене.

Маг выдвинулся вперед, выкинул руку, и его губы выплюнули злое слово:

– Фиа’Раъшхаасдурм!

Огненная струйка соскользнула с его пальцев. Впрочем, это была совсем малая струйка, потому что Галений Бактус был прежде всего мирологом и отчасти демонологом, а не боевым магом, а потому знал заклинание огня лишь по базовому обучению и умел воссоздавать его на уровне зажигания костров. Ничего не почувствовав, Вериатель довольно продемонстрировала свои белые зубки и зловеще расхохоталась.

Раздались другие шлепки. Из-за угла показалась еще одна девушка, помоложе. Демоницы переглянулись, взялись рука за руку и закружили по всей пещере под частый шум дождя, будто под песню, пока от них пытались оградиться скудным огненным заклятием.

Лежа в шатре, израненный и больной Юлиан очнулся от странного сна, в котором видел вокруг Оскуриль прыгающих Вериатель с Мафейкой. С тревогой оглянувшись и убедившись, что это всего лишь кошмар, он снова попытался уснуть, потому что за палаткой шел сильный дождь.

Глава 13. Последствия войны

В лагере, позже

– Дурак ты, Момо, – сказал Юлиан, вздохнув.

– Да он ничего не сообразил! – заносчиво утверждал юноша.

– Это ты ничего не сообразил. Дурак, говорю же. Не понимаю, как в тебе умудряются уживаться глупость и просветление, не смешиваясь, будто масло с водой. Порой мне кажется, что ты поумнел, но затем ты тут же вытворяешь что-нибудь эдакое, что перечеркивает все прошлые заслуги. И за тобой, и за мной должны были явиться сразу же после твоего шутовского выступления. Причем за тобой быстрее…

– Но почему?!

– Потому что однажды один такой умелец, как ты, вмешался в жизнь мастрийского короля, проскользнув к его жене Валравне. С того момента мастрийцы считают мимиков за ту грязь, которую нельзя даже касаться и которую надобно выжигать.

Момо лишь зло сплюнул.

– А я при чем? Что за Валравна такая?! Можно подумать, это я к ней под юбку заглядывал!

– Уж ты бы точно заглянул, в этом я почему-то не сомневаюсь… – улыбнулся аристократ. – Ладно, спасибо хоть, что не бросил меня на погибель. Если бы слух о моем быстром исцелении прокатился по всему лагерю, было бы несдобровать. А с архимагом мы как-нибудь разберемся. Если он выжидает, значит, ему что-то нужно… Скорее всего, пришел как раз из-за тех трудов Зостры, а найденное тело Обарая стало лишь предлогом… – Юлиан подумал о Раум, отчего его недолгая улыбка потухла.

Полог шатра откинули. Момо попытался обратиться хозяином, чтобы привычно отвадить нежданных посетителей, но вампир его остановил, удержав за руку: мягкая, перекатывающаяся походка двух прибывших была ему знакома. К ним в комнату, отделенную занавесью, вошли с мокрыми из-за ливня головами Латхус и Тамар. Увидев их, аристократ сначала побледнел, затем лицо его сделалось надменным, а в глазах забесновалась ледяным пламенем ненависть.

– Как смела ты?! – спросил он зло.

– Ты был предупрежден, – отозвался Латхус. – Не стоит искать то, что давно запрятано. Ты был предупрежден – и предупреждение было исполнено мной, как их клинком. В следующий раз дело дойдет до куда более серьезных последствий, чем смерть твоего союзника Обарая и ранение, которое поставило тебя под угрозу раскрытия.

– Ты нарушила свое же слово охранять меня!

– Мое слово перед Праотцами важнее. Не заслоняй их…

Юлиан промолчал. На его щеках заходили желваки. Но мог ли он отомстить? Пусть он убьет наемников – разве это что-нибудь изменит, кроме того, что он заимеет еще одного смертельно опасного врага? Пересилив свою ярость, понимая, что разбросанная Раум паутина осведомителей ему пока необходима, он процедил сквозь зубы:

– Разреши проблему с возможными обвинениями в смерти старого Обарая. Поняла? Я не желаю, чтобы меня привлекли к суду по твоей вине.

– Сделаю, – согласился Латхус.

– А еще объясни-ка, что потребовалось архимагу, отчего он заявлялся сюда с расспросами.

– Не знаю.

– Не обманывай – ты знаешь все!

– Даже я не в силах попасть в окружение к Гусаабу. Он тщательнейшим образом отбирает и проверяет приближенных чародеев. Все его секреты остаются секретами.

– Тогда уйди прочь! Своих замененных рабов оставь себе, я не желаю видеть их. Когда понадобится, я позову.

Одновременно усмехнувшись, оба наемника направились к выходу. В шатре, где царил полнейший беспорядок, снова остались только Юлиан и Момонька. Снаружи доносилась возня свежекупленных невольников. Поднявшись с отсыревшей из-за дождей постели, аристократ заходил по таким же сырым коврам. В нем еще вспышками отдавала боль. Он обернулся к юноше, который до этого грел уши, и грозно, но тихо спросил:

– Заметил что-нибудь странное, пока я был без сознания?

Момо кивнул.

– Что же?

– У вас дыры в груди затянулись будто зачарованные – всего за пару дней! – признался юноша. – И глазища… Глазища черные. Вам когда плохо было… Ну а я болты стал тащить… А ногти у вас тогда вот та-а-кие вытянулись! – и он показал палец.

– Не было этого. Показалось тебе. Все почудилось, как пустынный мираж, в котором на горизонте можно увидеть несуществующие великие города. Понял? – Затем Юлиан добавил: – Даже те лошади, которых увидел перед поездкой в Байву, – и о них держи язык за зубами. Не гляди так… Я тогда твою любопытную физиономию отчетливо увидел в кустах, вот как вижу сейчас. Это для тебя стояла безлунная ночь, а для меня ты был как вышедший посреди бела дня на пустырь громко хрюкающий кабан.