Д. Штольц – Часть их боли (страница 64)

– Опасайтесь его бороды! – глумился довольный народ. – Ах, как неистово чародействует! Сразу видно двусловца!

Юлиан в удивлении разглядывал заключенного. Вдруг его за рукав испуганно дернул подошедший Момо, который принялся шептать о какой-то опасности. Стоило аристократу обернуться, как он заприметил Гусааба Мудрого. Тот тоже увидел его, отделился от своей свиты и приблизился, облаченный в светлые шаровары и рубаху – белыми одеждами мастрийцы обычно выражали скорбь.

– Да осветит солнце ваш путь, – обратился Гусааб. – Передо мной сам почтенный Ралмантон, который исцелился от ран?

– Так и есть, – ответил холодно Юлиан, понимая намек.

Архимаг удовлетворенно кивнул и встал рядом. В один момент он бросил спокойно-ясный взор на застывшего поодаль курчавого юношу: смуглого, худого, как ветка, с темным взглядом исподлобья. Тот шарахнулся и быстро скрылся в толпе, слившись с ней. Юлиан проводил его взглядом, понимая, что Момо отказала его хвастливая слабость, затем снова посмотрел на клетку.

– Вижу, вы удивлены переменой? – спросил Гусааб, кивнув в сторону Абесибо.

– Он тогда был совсем другим… – отозвался Юлиан.

– Многие его помнят другим. Поначалу все решили, что Абесибо прикинулся безумным, чтобы спастись от повешения. Но, похоже, этот некогда великий человек и правда сошел с ума.

– Где вы нашли его?

– Во дворце, королевском. Влияние Науров заметно ослабло после того позорного случая, поэтому им, почти обнищавшим, отвели самые отдаленные покои. Скорее всего, денег не хватало даже на скромное проживание. Гайза лишь исполнил свое обещание, но убрал их подальше с глаз, – задумчиво произнес Гусааб. – Когда Абесибо нашли, он лежал в объятьях своей мертвой жены Марьи, в окружении таких же мертвых родственников. Судя по всему, всю его семью, как и прочих чиновников, вынудили принять яд – морву. Но Абесибо не умер, выжил и лежал связанный своим же семейством, как одержимый… Он стал свидетелем, несчастным свидетелем… Всех этот факт знатно повеселил, поэтому его и поместили в клетку на потеху, принялись плеваться в него. Он получил свое наказание за то, что натворил, – Гусааб вздохнул. – Почему я не вижу радости в ваших глазах? Разве вы не ненавидели его?

– О, я ненавидел его всей душой! – признался Юлиан. – Я сам желал подарить ему смерть. Сложись в ту ночь все иначе, я бы убил его собственными руками. Но он достоин смерти, а не издевательств.

– Да, – серьезно кивнул Гусааб. – Он был ужасен, но и велик. Для каждого великого такой конец: потеря ума и уважения – это самый ужасный конец. Ему должны были подарить смерть, когда нашли его в объятьях жены истекающего слюной и ходящего под себя. Я настоял на этом… Услышав мои слова, он вдруг перестал неудержимо хохотать и разрыдался, будто от счастья, что я разрешу его судьбу. Но мне не позволили. Я не имею права выбирать судьбу королевских пленников. Так что он еще поживет до виселицы в Элегиаре, где и обретет спокойствие. Бедный человек…

Юлиан покачал головой.

– А вы считывали его разум? Что произошло с ним в ту ночь, когда он сделался безумным?

– Считывал, надеясь, что это поможет Абесибо окончательно забыться. Но он выдержал испытание, будто воля его еще не угасла. Зато сам я ничего не узрел, кроме того, что он ступил той страшной ночью в храм и подошел к статуе Прафиала, после чего разум его померк.

– Что ж, понятно, – глухо отозвался Юлиан, затем спросил более низким голосом: – Знаете, я искал с вами встречи, но то, как быстро вы сами подошли ко мне, заставляет меня думать, что вы хотите обсудить что-то.

– Не отрицаю… – откликнулся Гусааб. – Нас давно хотел познакомить мой пылкий внук, восхищенный вашими добродетелями, однако каждый раз что-то мешало. То я был в полях, то вы проводили все дни в поисках некой белой розы, то ваше ранение… Если вас не затруднит, будьте добры зайти этой ночью, до полуночи, в мой шатер, куда я ненадолго вернусь для распоряжений о разборке «Птиц Фойреса». Там и побеседуем, наверстаем упущенное.

Юлиан холодно кивнул, развернулся и ушел.

Оставшийся день он провел в смотре войск, которые, насытившись, стали походить на людей. Будто и не было той кровавой ночи… Вампиры стояли на площади, свежие, сильные, однако с их лиц еще не стерлись злые счастливые оскалы, как у зверей, почувствовавших волю. Юлиан Ралмантон ходил между рядами, проводил ревизии ларов, просматривал отчеты по негожим рабам, передвижениям и расходу снаряжения. Вместе со своим ларом он был занят и ларом погибшего старого Обарая, ибо на время их заместили совсем неопытные помощники.

Постепенно эта волокита разогнала его мрачные мысли. Гусааб Мудрый был для него загадкой, поэтому он понимал, что все откроется только после полуночи. За Юлианом под дождем бегал Момо, помогая, а вернее, стараясь не мешать. Лишь пару раз он подержал чернильницу, а потом бережно приподнял плащ, чтобы его господин не испачкал края одежды в крови, когда они проходили заваленные трупами улицы. Позже Юлиан побеседовал с оборотнем Рассом и объяснился насчет своего ранения и смерти Обарая, умело обманув. Тем более к тому моменту Раум уже выставила своих «свидетелей» произошедшего… И уже вечером, когда у Момо вспухла голова от витиеватых фраз, что плелись между аристократией, они вдвоем вернулись в лагерь, лежащий на багровых холмах. Там Юлиан переоделся и направился к шатру старого мастрийца, в то время как пылкий юноша решил наведаться к местным прачкам, чтобы отвлечься.

Впереди зазолотели полные света павильоны Гусааба Мудрого. В этой части лагеря царила необыкновенная легкость. Молодые маги сидели у костров, пили пиво, вино и делились какими-то остренькими шутками про Прафиала. Все они готовились или вернуться домой, когда «Птицы» будут разобраны, или отправиться дальше – в западные провинции.

Смеются, думал Юлиан. Так веселы и счастливы, будто и не лилась неделю реками кровь, окропляя их. Что им станется? Распушили перья, будто птицы, очистившись от грязи, и зажили дальше своими заботами. Да еще о чем-то мечтают: о чине, любви или неслыханных путешествиях в далекие земли. Это ощущение молодой пылкости как-то смутило проходящего мимо Юлиана, оно показалось ему чужим, неестественным. Он двинулся дальше, пока не зашел в огромный светлый шатер, расписанный посередине двумя фениксами, обнимающимися в полете.

Гусааб был занят тем, что писал, склонившись к бумаге своими подслеповатыми глазами. Одет он был в простое платье, не спальное, но скорее домашне-парадное, такое, в котором можно принять гостя некоролевской крови. Поприветствовав вошедшего, он поднялся и пригласил его в маленькую комнату, где стояли три кушетки, столик и много-много светильников.

Юлиан снял маску ворона. Они с архимагом начали с легкой вступительной беседы, обсудив для начала заслуги Дзабанайи Мо’Радши. Затем они перешли к захвату города, а также сопровождавшим его проблемам и последствиям. Их беседа была спокойной, вдумчивой, и Юлиан все ждал, когда же они подойдут к сути вопроса, пока архимаг вдруг вежливо не поинтересовался:

– Чем собираетесь заняться дальше?

– Вернусь в Элегиар, к чиновничьей службе.

– Хм, вот оно как, – вскинул брови мудрец. – А что вас держит на этой должности, Юлиан? В вашем возрасте принято путешествовать, вкушая сладость богатства, общаться с прекрасными девами. Но никак не оставлять лучшие годы в алхимических залах и библиотеках, где обитают одни лишь брюзжащие старики вроде меня.

– Я охоч до наук и тишины, – ответил Юлиан. – Что вас держало в библиотеках?

– Цель, – ответил мудрец.

– Какая же? – поинтересовался Юлиан.

– В разные годы разная. Поначалу я был очень пылок, страстно жаждал отыскать в старинных книгах знания. Став старше, я захотел применить эти знания для стяжания благородной славы. Еще позже, укрывшись сединой и титулами, я решил положить остаток лет на возвеличивание моего народа. Ну а сейчас… – и архимаг устало улыбнулся, отчего его багровое лицо стало напоминать финик, – сейчас я всем этим занимаюсь, потому что лучше меня этого никто не сделает.

– Судя по вашим словам, постройка «Птиц» была вам в тягость.

– Скорее отягощающей необходимостью, чтобы победить. Как говорит наша мастрийская мудрость, с мирными людьми следует быть теленком, но с врагом на войне надобно оборачиваться яростной Анкой, дабы поскорее завершить ее. Хотя, признаться, я не любитель войн, чего никогда не скрывал…

– Странно слышать это от вас, – задумчиво произнес Юлиан. – Вы так не похожи на своего внука.

– Мой внук еще молод, отчего искра Фойреса полыхает в нем, сжигая все вокруг, – вздохнул Гусааб. – А вы, почтенный, неужели, судя по вашим рассуждениям, вы тоже уже не чувствуете себя молодым?

Будь Юлиан простым аристократом, он бы тут же пустился в долгий, пространный монолог о том, что чувствует себя куда более зрелым, нежели ему положено, то есть буквально придавленным жизнью стариком. В общем-то, такими себя чувствуют почти все достигшие сорока лет и повидавшие на своем веку достаточно грязи и подлостей.

Однако он молчал, разглядывая собеседника. Гусааб оказался очень деликатным мастрийцем, который за весь разговор ни разу не проявил ни религиозной фанатичности, ни упрямства в суждениях. Каждый его вопрос был мягок, как и его взгляд, располагающий к себе, но вместе с тем внушал уважение, ибо под этой мягкостью таилось могучее всезнание. Будучи весьма опытным в интригах, Юлиан, однако, почувствовал, что этот незамысловатый вопрос отличался от прочих – будто задающий нарочно подвел к нему весь ход беседы.