Д. Штольц – Часть их боли (страница 61)
Но старость неотвратимо подступала.
Наурика чувствовала, как тяжелеют ее бедра, а руки становятся не такими изящными. Она все чаще подмечала, что глядит на фрейлин с завистью. Те не ценили свою мимолетную красоту, считая ее чем-то вечным. А она понимала эту скоротечность… Но, умудренная годами, понимала также, что время не воротить. Поэтому от собственных страданий она пыталась отмахнуться, смещая свой взор на то, чтобы сделать счастливой и правильной жизнь тех, кто был подле нее и любил ее.
В некоем материнском порыве она склонилась к Оскуриль и заправила ей прядь за ухо. Оскуриль снова покраснела.
«Милая девушка», – подумала одновременно и радостно, и горестно королева, вспоминая, что была так же стыдлива в свои восемнадцать.
– Не бойся. Он вернется живым. И отец твой тоже вернется живым, – покровительственно улыбнулась она. – А когда оба вернутся, там уж я настою, чтобы свадьбу сыграли незамедлительно, независимо от желания старшего Ралмантона.
– Может быть, мы спешим, – скромно отозвалась Оскуриль.
– Нет. Для юной девушки, моя дорогая, важнее как можно скорее найти себе мужа, который будет носить ее на руках, чтить и любить. Чем старше становится девушка, чем больше пороков она берет на свою душу, очерняя ее, поэтому тем сложнее найти приличного мужа. Мужчины любят несорванные цветы. Запомни это, дорогая! Они ценят их куда больше, нежели потрепанные. Так что мы не спешим, а делаем все, как завещали Праотцы, то есть соразмерно времени.
– Вы, должно быть, правы, Ваше Величество.
– Но тебя что-то гложет?
– Мне кажется, он не любит меня. Он любит лишь эту… негодную демоницу… – Оскуриль направила взор вниз, на свои колени, будто укрывая слезы.
Это тронуло королеву. Она склонилась ближе, взяла нежные маленькие ручки фрейлины в свои и шепнула:
– Он будет хорошим мужем. А что касается демоницы – в твоих руках попытаться завладеть его сердцем. А если уж не выйдет, то… что ж… Прими долг женщины, матери и жены и постарайся понять его и принять таким, каков он есть. Хотя бы ради будущих детей… Я желаю тебе только счастья, моя дорогая! – И королева вздохнула, скорее от своих воспоминаний, крайне неприятных, ибо ее муж уже давно не являлся ее мужем.
Оскуриль ничего не ответила. Ей хотелось возразить, что, пока демоница и Ралмантон связаны друг с другом, несчастливы будут все. За долгие месяцы она пришла к этому, раздула одну-единственную подкинутую дядюшкой мысль в истинную трагедию, достойную стихов самого Либелло… В последнее время она также с ужасом поняла, что королева может стать препятствием для ее замыслов, будучи хранительницей такой женской добродетели, как смирение. Поэтому фрейлина потушила в себе порыв все рассказать. Она склонила голову и стеснительно погладила пальцы Наурики. Та, довольная, отодвинулась от нее. Чуть позже Оскуриль снова вернулась к чтению стихов, пока ее владычица лежала на кушетке, прикрыв глаза рукой. Каждая из этих женщин думала о своем.
Вечер спустился на Элегиар. Он был прохладным, дышал влагой. Из башни Коронного дома, кутаясь в плащ, выбралась одинокая фигурка: она прошла по темной улице, пугаясь каждой ползущей тени. За поворотом ее ждали. Взобравшись на иноходца с женским седлом, фигурка подала знак своей ручкой – и церемония двинулась к Древесным воротам, чтобы успеть покинуть кварталы знати и Мастеровой район до того, как город закроется на замок.
Позже к ним присоединился осанистый мужчина.
Вся эта кавалькада покинула Элегиар, проехала засеянные озимой пшеницей поля и двинулась на запад. Холодный воздух продувал плащи. Вообще, погода была ненастна, что, похоже, совсем не устраивало осанистого человека. Он поторопил свою пегую кобылу, поравнялся с фигуркой в плаще и склонил голову:
– Почтенная Обарай, непогода не благоволит нашей затее… Еще есть время повернуть назад.
– Повернуть, не совершив благого дела, Галений? – спросила всадница, затем скинула капюшон. Ветер тут же растрепал темно-серебристые волосы Оскуриль.
Сказано это было столь нежно, но настойчиво, что маг сразу почувствовал себя трусом. Однако он нахмурился.
– Крайне опасно баловаться темными искусствами, к тому же с такими опасными созданиями.
– Разве они не опасны только около полной воды? Вы же сами говорили, что Абесибо Наур оставил своего кельпи у блюдца с водой, где тот и умер, когда вода испарилась из-за пожара…
– Так и есть! Потому мы и едем в горы. Но это не умаляет смертельной угрозы. Никто доселе подобного не делал, кроме достопочтенного Абесибо Наура. Ох! Он хоть и изменник, но величайший был человек, могущий призвать и поймать кельпи. И даже сохранил те кандалы, где осталась ее кровь… – Маг Галений вздохнул. – Но было бы куда проще сделать это со стороны… почтенного Ралмантона. Через его душу.
– Мой дорогой жених проклят. Поймите же! Он никогда не признает, что над ним довлеет власть демоницы!
– А если попробовать поговорить с вашим дядей? Он бы убедил Ралмантона дать свою кровь или волосы.
– Дядюшка сейчас сильно занят, – ответила Оскуриль и поджала губки. – Он так и не обратился к вам более?
– Нет, больше я с ним не беседовал.
– А я ведь приходила к нему, спрашивала. Но мне иногда начинает казаться, что его волнуют совсем другие вещи, нежели кельпи. Хотя он сам мне клялся, что хочет помочь. Потому-то и отдал вам сей труд. Но сейчас он стал часто посещать консульские собрания, занят государственными делами. Должны ли мы его тревожить, Галений?
– В этом вы правы. Тревожить его не стоит.
– Тем более вы сами говорили, что это сущий пустяк – призвать и убить. Так не проще ли сделать это самим? У вас же есть все для призыва.
Оскуриль вздохнула и подняла свой милый взор на едущего подле нее мага. Тот понял, что его снова упрекнули в трусости, поэтому напирать не стал – лишь тоже вздохнул. Затем, нащупав под накидкой пергамент, пригладил его края в некотором сомнении. Они ехали по полям, дышали сыростью ночи, слушали вой ветра и ночных птиц. Потом поля поползли вверх, кончились и сменились возвышением – то было известняковое предгорье, которое в горы так и не превратилось. Отряд поднимался все выше. Впереди ехали невольники, освещая путь шестами со светильниками.
Чародей Галений, один из бывших помощников Абесибо, талантливый миролог, а также демонолог, все чаще хмурился, глядя то на гряду, то на пасмурное, низкое небо. Нельзя сказать, что он боялся. Нет, его мастерства хватит, чтобы оборвать заклинание вовремя. Однако он все равно волновался, так как его действия касались опасного семейства Ралмантонов. Впрочем, все проходило в великой тайне, в какой не проходят даже заговоры против короля. Оскуриль при всей скромности была на удивление хитра, и Галений уже не в первый раз приходил в замешательство, как в таком невинном создании могли сплетаться такие качества, как холодная расчетливость, мягкость и целомудрие?
Отряд спешился. Коней привязали, и слуги остались вместе с ними. Только одна рабыня, будучи немой, последовала за хозяйкой, держа над головами идущих шест с россыпью сильфовских фонарей. Встретил их сухой известняковый грот. Все стали спускаться. Идти пришлось недолго, грот вообще был совсем неглубоким, притаился на малой высоте, но находился вдали от всяких рек. Что и требовалось.
В волнении Галений расстелил на земле циновку. Рабыня нелепо пыталась воткнуть шест в твердь, но у нее не вышло, поэтому пришлось стоять с ним и дальше. Сложив ручки на груди, Оскуриль замерла ближе к выходу, потерявшемуся за поворотом. Присев на колени, маг начал тягомотно раскатывать пергамент, бубнить что-то под нос, да и вообще его и так небольшая уверенность в себе испарилась.
– Долго еще? – боязливо спросила Оскуриль, хотя глаза ее были спокойны, а слова сказаны скорее для того, чтобы лишь поторопить.
– Почтенная… Я ведь даже не начал. Еще есть шанс…
Чародей снова попытался воззвать к тому, что свершать задуманное мало того что опасно, если об этом узнает советник, так еще и противозаконно. Законом воспрещалось произносить заклинания, не находящиеся в чиновничьем списке, – лишь архимаг имел такую возможность. Но и Оскуриль, и Галений знали, что Гусааб Мудрый не одобрит их попытки воспользоваться трудами предшественника. Теневые заклинания смертельно опасны, малоизученны… Именно поэтому Галений Бактус сомневался… Но перед ним переминалась с ножки на ножку будущая жена Ралмантона, а она щедро одарит того, кто поможет ей разделаться с опасной соперницей, завладевшей душой жениха.
Галений хмыкнул, всмотрелся в пергамент. Выведенное еще рукой Абесибо Наура заклинание он знал наизусть, но сомнения продолжали терзать его, будто гримы.
Затем он достал из бархатного мешочка кандалы, которые в тот день, когда архимаг Абесибо ловил кельпи, обвились вокруг ее запястья, исцарапав его. На них засохла черная кровь. Галений оглядел ее мрачным взглядом, затем вздохнул и вылил в блюдце из принесенной бутыли воду. Вышло ровно половина кавы. Оставшееся он испил, отчего сосуд опустел. Больше источников чистой воды в пещере не осталось.
Чародей принялся шептать:
–
Оскуриль стояла у стены и напряженно глядела на блюдечко. Долгое время маг шептал заклинание, но ничего не происходило. Наконец кровь на кандалах зашевелилась. Засохшая, она стала осыпаться, сползаться друг к другу, пока не склеилась в плотный сухой ком. Ком этот то ли покатился, то ли пополз к чашке, блестя в свете светильников, как смола.