Д Гром – Граница сознания (страница 2)

Слово упало в сознание, как камень в воду — без всплеска, но с тяжестью. Алиса повернула голову — очень медленно, очень больно. Шея затекла, кожа на затылке онемела.

Она увидела палату. Белые стены. Монитор, который пищал теперь ровно, без паники. Капельницу. Свою руку — бледную, с синими венами, без колец. На запястье — след от катетера. Чужое тело. Тонкое, чужое, не её.

— Месяц? — прохрипела она.

Голос был не её. Глубокий, надорванный, старческий.

— Двадцать восемь дней, — ответил врач. — Вы молодец.

Алиса закрыла глаза. На секунду — просто перевести дыхание.

В темноте под веками всё ещё стоял голос Серафимы.

Не спи. Мы здесь.

— Где мои дети? — спросила она.

Тишина. Слишком долгая тишина.

Алиса открыла глаза. Врач смотрел на медсестру. Медсестра смотрела в пол.

— Алиса Андреевна, —мягко начал говорить врач, как говорят с душевнобольными или с теми, кому сейчас размозжат жизнь одним предложением. — Но у вас нет детей.

— Как же нет, — Алиса мотнула головой, и голова отозвалась болью. — Есть. Трое. Серафима, Соня и Матвей. И муж Лев.

Врач вздохнул и попросил медсестру принести с кабинета ее медицинскую карту.

— Это ваша медицинская карта. Здесь написано: гистерэктомия в двадцать пять лет из-за разрыва матки при внематочной беременности. Вы никогда не рожали. У вас не было детей.

Алиса смотрела на карту не отводя взгляд. Она никак не могла понять, всё что сейчас происходит — это реальность или сон. Или это просто кто-то очень глупо решил над ней пошутить? – Нет, такого быть не может!

— Вы ошиблись! —раздраженно сказала она. — Я их помню. Я их родила. Я…

Она замолчала.

Потому что вдруг она на мгновение представила, что все сказанное правда, как же тогда дальше жить?

Ни детей. Ни Льва. Ни дома.

— Где моя мама? — спросила Алиса.

— Сейчас позовём, — врач облегчённо кивнул. — Она каждый день приходила. Ждала, когда вы очнётесь.

Алиса не ответила.

Она молча смотрела в потолок — белый, больничный, с трещиной в углу и потрескавшейся штукатуркой.

Внутри неё, где-то глубоко, в том месте, которое не подчинялось ни медицине, ни логике, маленькая девочка с голосом колокольчика шептала:

— Мы настоящие. Мы рядом.

Алиса закрыла глаза.

Монитор пищал ровно.

Пи-и-и-и. Пи-и-и-и. Пи-и-и-и.

Как будильник, который никто не выключал.

1 глава. Счастье близко

Чудесное зимнее утро. На улице ясная, солнечная погода, лучи солнца просочились в дом и осветили всю комнату. В доме стоял запах мандаринов и хвои, на столько сильный, что даже казалось, что он пропитал даже стены.

До Нового года оставалось три дня, и дом Алисы жил своей предпраздничной жизнью: на кухне несмотря на то, что было еще утро уже вовсю кипела жизнь: дозревало тесто для печенья, в зале на полу валялись обрезки цветной бумаги — Соня с Серафимой вырезали снежинки, но увидев своего любимого плющевого зайца быстро переключились на битву за него.

Лев натягивал гирлянду на окно в гостиной и тихо матерился, когда пластиковые крепления отказывались слушаться.

— Папа сказал плохое слово, — сообщила Соня, вбегая на кухню.

— Какое? — спросила Алиса, помешивая какао.

— Не помню. Но оно было длинное.

— Тогда, наверное, это был архитектурный термин, наш папа же архитектор, — улыбнулась Алиса.

Соня кивнула, удовлетворённая объяснением, и умчалась обратно на поле боя.

Алиса прислонилась к столешнице и закрыла глаза на секунду. Всего на секунду. Голова снова разболелась— тупая, пульсирующая боль где-то за левым глазом, которая приходила и уходила уже третью неделю. Врач в поликлинике сказал «мигрень, поменьше кофе, побольше сна». Кофе она пила меньше, а вот со сном были проблемы. Каждую ночь ей снились странные сны. Белые стены. Писк монитора. И голоса.

— Давление сто на семьдесят.

— Алиса Андреевна, вы меня слышите?

— Доченька, очнись, пожалуйста...

Она открыла глаза. Голоса сразу стихли. На кухне было тихо, только рядом лежал кот Васька и громко мурлыкал, выпрашивая что-нибудь поесть, а за окном шуршал только что, выпавший снег.

— Опять? — раздался голос за спиной.

Алиса обернулась. В дверях стоял Матвей, её двенадцатилетний сын, с книгой в руках и с тем самым взрослым, пронзительным взглядом, который иногда пугал её до глубины души.

— Опять голова, — призналась она. — Просто устала.

— Ты не устала, — сказал Матвей спокойно. — Ты что-то слышишь. Я вижу.

— Сынок…

— Мам, я не лезу, — он поднял ладонь, как будто останавливал её. — Я просто говорю. Если они тебе мешают — скажи им, чтобы говорили тише.

Он развернулся и ушёл в свою комнату. Тихо. Почти без звука. Алиса всегда удивлялась, как он это делает — даже половицы под ним не скрипели, хотя под всеми остальными скрипели.

Она смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и болезненное одновременно. Это чувство приходило каждый раз, когда она думала о сыне.

Матвей всегда был особенным.

Не просто умным или задумчивым. Он был не от мира сего. Алиса поняла это, когда ему было четыре года. Они гуляли в парке, и Матвей вдруг остановился, посмотрел на берёзу и сказал: «Мама, а почему дерево плачет?» На стволе действительно сочился сок. Но откуда ребёнок знал это слово — «плачет»?

В школе учителя говорили по-разному. Учительница математики называла его гением, но признавалась: «Мне с ним страшно. Он видит ответ раньше, чем условие». А старая учительница литературы однажды сказала Алисе: «Ваш мальчик не от мира сего. Я таких за сорок лет двоих видела. Один спился, другой уехал в Тибет. Просто любите его. Сильнее, чем других».

Алиса тогда обиделась. Но где-то внутри поняла: Матвей требует другой любви. Не громкой, с объятиями и поцелуями, как Соня и Серафима. Его нужно любить тихо. Иначе он закрывается.

Дети в школе не дразнили его. Это было странно — в любом классе найдётся задира для тихого ботаника в очках. Но Матвея обходили стороной. Не потому, что он был сильным. А потому что в его взгляде было что-то, что заставляло детей чувствовать себя неловко. Однажды хулиган Витя Королёв дёрнул Матвея за рюкзак. Матвей обернулся, посмотрел на него — и Витя отступил. Потом сказал друзьям: «У него глаза как у директора. Только страшнее».

Матвея больше не трогали.

Он не играл в футбол. Не потому, что не умел, а потому что не видел смысла. Он мог предсказать, куда упадёт мяч, за три секунды до удара. Учитель физкультуры попросил его «просто играть, без этих формул». Матвей пожал плечами и ушёл в раздевалку. Не обиделся. Просто не понял.

Не лазал по деревьям. Не потому, что боялся высоты. Просто говорил: «Они живые. Если я залезу, им будет больно. Зачем делать больно тому, кто не может ответить?»

Алиса тогда заплакала. Матвей подошёл, положил ладонь ей на щеку и сказал: «Ты плачешь, потому что я странный?» Алиса ответила: «Нет. Потому что я не заслуживаю такого сына». А он сказал: «Заслуживаешь. Ты единственная, кто меня не боится».

Матвей решал уравнения, которые не снились семиклассникам. Он просто открывал учебник за следующий класс и понимал всё без объяснений. Будто математика была его родным языком. Учителя проверяли тетради с недоверием — слишком чисто, слишком правильно. Но ошибок не находили.

Он читал серьёзные книги, лёжа на ковре в своей комнате, где всегда был полумрак. Маленькая настольная лампа с зелёным абажуром — больше света он не любил. В его комнате всегда было тихо. Стопки книг на полу, листы с формулами на стенах, глобус, который он сам подклеил, когда Соня оторвала Антарктиду.

Алиса часто заходила к нему и садилась рядом. Они молчали. Матвей читал, она смотрела на него. Он был красивым мальчиком — не по-детски, а той странной, тихой красотой, которая бывает на старых фотографиях.

Из гостиной донёсся победный крик Льва — гирлянда наконец поддалась. Алиса улыбнулась и пошла к нему, оставив какао на плите.