Чжан Вэй – Старый корабль (страница 72)

Остающееся время Суй Баопу в основном тратил на подсчёты, без устали щёлкая костяшками красных счётов. Он всё больше понимал, как прав младший брат: слишком поздно он взялся за это дело. Больше всего он боялся услышать доносящиеся издалека звуки флейты Бо Сы. В такие моменты он вставал из-за стола, выходил во двор и долго всматривался вдаль. Теперь флейта пела с нескрываемой радостью, если прислушаться, можно было различить в этих звуках что-то непотребное. Как ему хотелось подбежать и сломать эту волшебную флейту! По ней он мог судить, что Сяо Куй день ото дня худеет, что у неё появились чёрные крути под ввалившимися глазами, что Малыш Лэйлэй носится босиком, и одежда у него — одно тряпьё. В такие ночи он был не в состоянии что-то делать, не мог и уснуть. К утру первым делом хотелось взглянуть на Сяо Куй и Малыша Лэйлэй. Он бродил по тем местам, где можно было встретить их, но в конце концов потерял всякую надежду. Прошло неизвестно сколько дней, и он наконец увидел Сяо Куй, которая вела Малыша Лэйлэй за руку: всё, как он и предполагал — она пожелтела и исхудала, волосы длинные и неприбранные, Малыш Лэйлэй вроде стал ещё меньше, взгляд потух. Они шли купить сластей, у входа в магазин встретили Баопу и, покосившись, отошли в сторону.

— Можно я взгляну на Лэйлэй? — попросил он.

— Его папа ждёт дома, — бросила она.

— Как вы оба похудели!

Но Сяо Куй с холодной усмешкой потянула сына за руку, и они ушли.

Явившийся к Баопу Суй Бучжао тут же заговорил о поисках свинцового цилиндра, мол, уже столько времени прошло, похоже, всё это безнадёжно. И нужно знать, что в нём на самом деле, ведь сколько потребуется терпения, чтобы ждать десять-двадцать лет, пока у кого-то родится урод — до этого никому из семьи Суй не дожить. И он стал просить племянника припомнить, у кого недавно родился ребёнок, чтобы глянуть на него. Исчерпав тему свинцового цилиндра, Суй Бучжао заговорил о болезни своего старого приятеля Ли Цишэна.

— Ли Цишэн, похоже, никуда не годится, — вздохнул он. — Го Юнь его осматривал, тоже считает, что всё бесполезно. Снова это его сумасшествие. Только раньше он запрыгивал на кан и раздирал циновку, а теперь может лишь перекатываться по нему. Я понимаю, его жизненные силы почти иссякли, ну, как догорающий огарок свечи. Когда безумный человек не может даже вести себя как безумный, значит, это край. Всё, последний герой Валичжэня покидает нас…

Поговорив о Ли Цишэне, Суй Бучжао расхотел говорить о чём-то ещё. Но когда Баопу упомянул про Цзяньсу, вновь загорелся.

— Пишет? Нет? Ну, это хорошо. Я когда сбежал плавать по морям, тоже ни разу не написал домой. Когда уходишь из дома вершить великие дела, возвращаешься повидать земляков лишь по их завершении. И тебе честь и почёт. Я был в том городе, куда он отправился, там много закусочных, на перекрёстках устраивают представления, где выступают мастера владения копьём. Прелестных девиц немало. Знавал я одну, лет двадцати, с большими ногами, большими руками — то, что надо! Как сейчас могу вспомнить её облик, а вот как её звали, не помню, вроде бы Чуэр…

Тут Баопу прервал речи дядюшки. Тот погладил бородку и, сверкнув серыми глазками, проговорил:

— А ты видел «должностное лицо» Чжао Додо? Хе-хе, вот уж глаз так глаз, такую прелестную штучку разыскать! Ручки и ножки с беловатым отливом, идёт, покачивается. А ноги какие длинные, одни ноги чего стоят! Хе-хе, стар я уже, ни на что не гожусь. А лет десять-двадцать назад я бы за ней приударил! — Тут Баопу встал и предложил сходить проведать Ли Цишэна.

Прохаживаясь по фабрике, Чжао Додо всегда приводил «должностное лицо», и она, запыхавшись, следовала за ним. Всякий раз, когда они появлялись, на неё обращались взгляды всех, кто был в цехе. Она была в узких брюках из плотной ткани и заправленной в них красной шёлковой кофточке. Всем было интересно поглазеть поближе на её плотно сбитую фигурку. Чжао Додо смотрел по сторонам, то и дело запихивая обратно свисавшую лапшу, расспрашивал рабочих, сколько было комков с начала смены, хорош ли раствор. А получив ответ, что-то говорил следовавшей за ним «должностному лицу». Смуглый рабочий, стучавший наверху железным ковшом, стал кричать, когда она приблизилась:

— Ух ты! Ух ты!

— Возбудился, что ли? — поднял голову Чжао Додо. — Гляди, кочергой-то прижгу!

Весь цех грохнул смехом. «Должностное лицо» поинтересовалась у Чжао Додо, почему они смеются, и тот ответил:

— Смешно им, что мохнатой гусенице прижгут волосок.

«Должностное лицо» стояла рядом с Даси, которая промывала лапшу, и не преминула толкнуть её локтем. «Должностное лицо» прошла дальше и приблизилась к Наонао. Та молча хлопотала у бассейна с тёплой водой и, улучив момент, когда «должностное лицо» повернулась к бассейну спиной, окатила водой её обтянутый зад. Чжао Додо вышел из здания фабрики, «должностное лицо» поспешила за ним. Как только они вышли из ворот, она принялась жаловаться, на что Чжао Додо сказал:

— Да там полно хулиганья. — Они зашли в мельничку у реки. Сидевший на квадратной табуретке Суй Баопу даже не встал, когда Чжао Додо представил его. — Это старший барчук из семьи Суй.

«Должностное лицо» протянула ему руку, и Суй Баопу пожал её. «Должностное лицо» улыбнулась и заметила Чжао Додо:

— Старший барчук повоспитаннее будет.

Тот лишь хмыкнул:

— В этом он хорош. — И поворошил фасоль на конвейере. Когда они выходили, Баопу случайно заметил мокрое пятно у неё на заднице и преисполнился недоумения.

Этой ночью, считая на больших счётах, Баопу испытал неведомое раньше чувство безотлагательности. Расчёты бесконечны и запутаны. Ему вдруг пришло в голову, что он пользуется теми же счётами, что и отец в своё время! Да и записи кое в чём сходились. Он встал и долго стоял, не двигаясь, на лбу выступили капли пота… Всякий раз глубокой ночью, ощутив усталость, он закуривал и принимался за маленькую книжку в клеёнчатой обложке. Она уже обтрепалась на углах и была испещрена его собственными пометками. Не понимая чего-то, он ставил знак вопроса и оставлял до следующего раза. Каждый раз всё воспринималось совсем по-другому, а иногда понимание было неверным. Вот и этот отрывок за месяц он прочитал уже трижды и сегодня решил прочесть ещё раз. «Буржуазия менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения вместе взятые. Покорение сил природы, машинное производство, применение химии в промышленности и земледелии, пароходство, железные дороги, электрический телеграф, освоение для земледелия целых частей света, приспособление рек для судоходства, целые, словно вызванные из-под земли, массы населения, — какое из прежних столетий могло подозревать, что такие производительные силы дремлют в недрах общественного труда!» Как и раньше, дочитав до этого места, Баопу пришёл в волнение. Про себя он сравнивал связь между словами «менее чем за сто лет» и «все предшествовавшие поколения», признавая, что эти двое обладали величайшей способностью сравнения и расчётов. Очевидно, что здесь содержится ещё более великий, ещё более сложный подсчёт. При этой мысли он отпихнул счёты, без конца тяжело вздыхая. И задумался о покорении сил природы и, само собой, о том, как приложить это к Валичжэню. «Машинное производство», например, — ещё двух лет не прошло, как на старой мельничке установили передаточные колёса; применения химии в Валичжэне, считай, нет; «пароходство», если заменить это слово на «судоходство», было здесь развито с давних пор; железных дорог, понятное дело, в Валичжэне нет — во всём городке всего человека четыре и паровоз-то видели; что до «электрического телеграфа» — телеграмму отсюда не отправишь. Почтовое отделение имеется, а услуги такой нет. Суй Баопу понимал, что всё это хорошо и давно нужно было делать, но возможности не было. Вот и уяснить трудно, потому что этого нет в городке. Как уяснить то, чего нет? Над этим и приходилось ломать голову. Волей-неволей он признавал, что всё это очень сложно. Может, не поймёшь, хоть всю жизнь читай, но хотелось разобраться. Дрожащими пальцами он чиркнул спичкой, чтобы зажечь неизвестно когда погасшую сигарету, перевернул страницу, ища отрывок, который он уже не раз понимал.

«Нет ничего легче, как придать христианскому аскетизму социалистический оттенок. Разве христианство не ратовало тоже против частной собственности, против брака, против государства? Разве оно не проповедовало вместо этого благотворительность и нищенство, безбрачие и умерщвление плоти, монастырскую жизнь и церковь?..»

Баопу в растерянности смотрел на этот отрывок. Такое случалось каждый раз, когда он доходил до этого места. И он снова спрашивал себя: являешься ли ты яростным противником частной собственности? Да, являюсь. Как ты относишься к браку и государству? Трудно сказать. А задумывался ли о добродетели и нищенстве, о безбрачии и воздержании, о нравственном совершенствовании и служении Богу? Задумывался или нет? Хотя бы самую малость? Не переоцениваешь ли ты его окраску и не выхолостил ли или частично изменил его суть? Каков будет твой ответ?

Баопу тупо смотрел на все эти вопросительные знаки, на лбу выступили капли пота. Он не знал, как ответить. Усердно копался в себе до приступов душевной боли. Это затрагивало самые глубокие уголки души, заставляло снова и снова переживать боль, печаль и радость. Да, это требовало серьёзного пересмотра всего, что было, пересмотра начал поведения, пересмотра всего хода дел. Он снова вспомнил долгий ночной разговор с Цзяньсу накануне его отъезда в город, и взгляд в прошлое, и согласие с его собственными суждениями, и его смущение. Жизнь не кончается, и тот долгий разговор будет продолжаться всегда… Почувствовав, что голова распухает, Суй Баопу закрыл книгу. Вышел за дверь, и первым его ощущением был ветерок и прохлада. Потом он обратил внимание на ярко освещённое окно Ханьчжан — сестрёнка отворила створки и, задрав голову, осматривалась, смотрела на звёздный свет. Баопу пришла мысль завести с ней разговор этой ночью, но, подумав, он решил этого не делать.