Чжан Вэй – Шляпа Ирины. Современный китайский рассказ (страница 27)

Так ничего и не получив. Ли Гуйчан решила снова достать то письмо, что она хранила, и в очередной раз перечитать его. Письмо написал ей один молодой шахтёр. Они были из одного села, и когда их познакомила сваха, Ли Гуйчан не особо обрадовалась. Жил он в двухкомнатной лачужке, условий никаких. В момент колебаний она и получила это письмо. И как только получила, сразу же согласилась выйти за него. Можно сказать, именно письмо побудило её к этому, именно оно было причиной, почему они стали мужем и женой. Но не прошло и двух месяцев после свадьбы, как она, жена шахтёра, покинувшая отчий дом и переехавшая во временное жильё в шахтёрском городке, вдруг осталась одна: взрыв подземных газов забрал жизнь её мужа. Она плакала так сильно, что трижды теряла сознание и к ней вызывали неотложку. Они не успели завести детей. Согласно регламенту рудника, она смогла получить место на той же шахте, где работал муж, и она осталась там. Он не оставил ей ничего, только это письмо. Ей казалось, что и этого достаточно, словно он вложил в её ладони своё сердце, которому суждено было вечно биться в её руках.

Опустилась ночная тишина поздней осени, по балкону расплескался бледный свет луны. Ли Гуйчан зажгла лампу, села прямо и в мягко-оранжевом свете лампы тихонько развернула это казавшееся обычным письмо. Оно было написано на листе в клетку, каждый иероглиф — в своей клетке, не выступая за её края. Бумага от долгого хранения пожелтела, потрескалась и обветшала, при каждом лёгком движении издавала звук летящих с ветром осенних листьев. Так сентиментальный человек, которого не может изменить время, становится с годами всё чувствительнее, а его чувства — всё более хрупкими. Сгибы письма стали совсем тонкими, кое-где просвечивали насквозь, но иероглифы проступали на этих сгибах и почти нигде не прерывались. Ли Гуйчан не хотела повредить письмо ещё больше. Каждый раз, дочитав до конца, она складывала его точь-в-точь так же, как однажды сложил молодой шахтёр. С течением времени сгибы письма проступали всё чётче. Если присмотреться, то иероглифы, написанные тёмно-синей тушью, приобрели еле заметный бордовый окоём. А некоторые стали совсем расплывчатыми, словно их размыло слезами. И снова, не успела она прочитать и пару строк, как, увлекаемая нежной рукой, очутилась в том самом волшебном саду, в который её уже столько лет приводило это письмо.

Она шла медленно, не останавливаясь и припоминая каждое увиденное ранее местечко. В какой-то момент рука, которая вела её, исчезла, оставив наслаждаться садом наедине с собой. Углубляясь всё дальше и дальше, она становилась всё более рассеянной. Письмо напоминало о красоте родных мест, о любви к родному селу. Эти мысли невольно заставили её вернуться туда, откуда родом была она сама и написавший письмо. Всего мгновение — и вокруг расцвёл золотисто-солнечный рапс, закружили ласточки, взмывающие от самой земли в небесную синеву. Ещё мгновение — и вдоль реки стрелой протянулась необозримо длинная набережная, уходящая за горизонт, откуда вот-вот покажется солнце. Всего миг — и разразился шторм, вода вышла из берегов. Ещё миг — и небо заволокла снежная пелена, а целую деревню лачуг с соломенными крышами укрыло толстым слоем снега и тишины. Ничего этого в письме не было, но Ли Гуйчан видела всё как наяву. Другими словами, в лаконичности письма она видела бесчисленное множество самых разных вещей и событий, в его простоте — удивительную сложность, в его границах — бесконечность. Но только письмо давало жизнь её фантазиям, без него всё исчезало без следа. Оно, словно духовный проводник, помогало душе Ли Гуйчан покинуть грубое физическое тело и стать свободной, воспарив над материальным миром.

Ли Гуйчан в какой-то момент поняла, что зашла уже очень далёко в своих мыслях, и отвлеклась от письма, желая ещё дальше углубиться в мир своих фантазий. Но как только её глаза оторвались от строчек письма, она словно очнулась и тут же вернулась в реальный мир. Моргая ресницами, уставилась на разлившийся по балкону лунный свет и вернулась к письму. Чуть погодя она увидела в письме себя, свой силуэт, свою улыбку и как будто даже услышала свой голос. Она не припоминала, чтобы когда-либо говорила так серьёзно и многозначительно, но чётко различила свои интонации. Она видела себя маленькой девчушкой и совсем уже взрослой девушкой. То работающей в поле, то спешащей на ярмарку при храме. Иногда — стоящей на берегу реки и глядящей вдаль. Но где бы она ни оказалась, везде и всюду за ней робко следовал чей-то застенчивый взгляд, а она пыталась от него укрыться. Она шла всё быстрее и быстрее, а у речного ската даже бросилась бежать. Когда ей показалось, что она убежала достаточно далёко, Ли Гуйчан остановилась. Вытерла пот со лба, привела в порядок растрепавшиеся на ветру пряди волос. И, оглянувшись, увидела, что неотступная пара глаз снова нашла её.

Тогда она решила немного успокоиться и найти причину в себе: что в ней может быть такого, что стоило бы так разглядывать? И найдя причину, разрыдалась. До письма она никогда не видела саму себя. То, что отражалось в зеркале, было слишком естественным и ничем не отличалось от того, что она привыкла видеть. А в письме она увидела себя совсем другой, и пусть это тоже было лишь отражением, но отражением в зеркале души другого человека. Это не было похоже на чёткое отражение в зеркале, напротив, образ был расплывчатым и неясным. Но она больше нравилась себе такой, совсем непохожей на настоящую. Эта Ли Гуйчан вызывала странные чувства: она казалась совсем незнакомой, вновь родившейся. созданной заново, а оттого ещё более подлинной. И ей хотелось сделать из себя такой идеальный образ, всю жизнь стремиться к нему, слиться с этим образом воедино.

Да, в письме не прибавилось ни одной новой строчки, всё было таким же привычным и ровным, как осенние поля. Но каждая его строчка опутывала удивительной мелодией, которую нельзя было выразить словами. В ней было немного скорби и тоски, и что-то очень забытое и трудно выразимое. Наверное, её можно было точнее описать, сравнив с чем-то. С песней одинокого человека в вечернем ветре. С криком скотины, который зовёт телят возвратиться вечером из бескрайних полей домой. С шелестом дождя, моросящего по старой поленнице, сложённой очень-очень давно. Да, очарование этих звуков можно было сравнить с мелодией, звучавшей в письме. А более всего эта простая и естественная мелодия походила на туман над осенними полями, мягкий и ласковый, но такой густой, что стоило его коснуться, как он тут же оседал влагой па ресницах. Туман застилал глаза и не давал смотреть вдаль, но именно поэтому открывался внутренний взор, способный видеть гораздо дальше и увести в места, давно уже недоступные.

А ещё был ставший родным почерк того, кто написал письмо. Ли Гуйчан не хотелось судить о том, насколько изящны иероглифы в письме, ей просто были дороги эти написанные от руки строчки. Когда-то давно ей попалось выражение «прочитав ваше письмо, я словно встретил вас лично». Тогда ей показалось, что это просто вежливый штамп, который можно использовать в письме, и особого значения этим словам она не придала. Но с тех самых пор, как она получила это письмо, а затем написавший его человек ушёл навсегда, она вдруг поняла всё те горечь разлуки и радость встречи, которые несут в себе эти слова. Как не бывает на свете совершенно одинаковых людей, так и почерк у каждого уникален. Каждый иероглиф — как клетка тела того, кто его написал, между иероглифом и человеком, его написавшим, есть непреодолимое кровное родство. В почерке молодого шахтёра чувствовались его сдержанность, замкнутость, даже лёгкая доля самоуничижения, и в то же время можно было увидеть его мягкость, миролюбие и беззлобность. Так или иначе, стоило Ли Гуйчан увидеть его почерк, и она тут же представляла, как его рука выводит иероглифы, а затем видела его худую фигуру и беззвучную улыбку. Когда она заканчивала читать письмо, ей казалось, что он ещё долго не отпускает её руку и смотрит в глаза, не желая уходить.

На девятый день муж позвонил и спросил, как дела у неё и у сына. Ли Гуйчан ответила, что у них всё в порядке. Муж сказал, что через пару дней он возвращается назад, на шахту. Ли Гуйчан вспомнила, что он обещал написать ей письмо, и спросила, написал ли.

Муж извинился: сначала он и правда хотел написать, но был очень занят. Во время командировки приходилось много выпивать — и в обед, и вечером, так что голова совсем шла кругом, едва соображал. Для решения некоторых важных дел приходилось приглашать разных нужных людей в рестораны, а самому при этом не пить было крайне неудобно, так что ничего не оставалось… Муж добавил, что не только водил их по ресторанам, но и ещё кое-какие важные дела с ними устроил. Подробнее расскажет, когда вернётся.

Ли Гуйчан не стала возвращаться к теме с письмом и сказала: «Приезжай скорее, сын по тебе скучает».

Из командировки муж привёз ей много подарков: платья, украшения, косметику. Когда она их разбирала, он всё время спрашивал, нравится ей то или это. И она отвечала, что ей всё нравится. А он говорил, что во время следующей командировки непременно напишет ей письмо, и тут уж она сама сможет разглядеть его литературный талант. Ли Гуйчан только улыбалась. Она не смела надеяться, что муж напишет ей. Вечером он спросил её, перечитывала ли она письмо. В этот раз она не стала скрывать и призналась, что читала. А в мыслях промелькнуло: «Ты мне письма не написал, поэтому вряд ли можешь требовать, чтобы я отказалась читать то, другое письмо». Вопреки ожидаемому, муж остался доволен её ответом. Сказал, что очень рад, что она была честна. А потом высказал своё мнение, что письма — устаревший способ общения: идут они долго, объём информации совсем небольшой, коэффициент полезного действия низкий. Пока письмо идёт почтой, можно сделать сотню телефонных звонков. Телефон — это быстро и удобно, к тому же ты слышишь голос того, с кем общаешься. Куда лучше, чем переписка! Он убеждал Ли Гуйчан, что пора начать больше пользоваться современными средствами коммуникации и забыть наконец о письме, которое она хранит. Ли Гуйчан ответила, что это совершенно разные вещи и одно другому не мешает. Муж сказал, что она слишком упряма: «Как же одно другому не мешает? Эта верность письмам говорит о твоей консервативности. А с такой жизненной философией нелегко принимать всё новое и поспевать за эпохой. Да и самоё главное не в этом, а в том, что такое твоё поведение ранит других и ставит под угрозу семейную жизнь».