Чулпан Тамга – УЗОР КРОВАВОЙ ПРЯЖИ (страница 9)

– Прошу прощения, меня требуют дела. Наслаждайтесь коллекцией, дорогие гости. И, Элира… – ее взгляд снова стал пронзительным, – …будьте осторожны. Иногда любопытство приводит нас в такие места, откуда уже нет возврата. А некоторые сны… они заразны.

Она удалилась, оставив их одних среди немых свидетельств божественных снов и человеческого тщеславия.

Элира повернулась к Рорку. Она была бледна.

– Она знает, – прошептала она. – Она знает, кто ты, и догадывается, зачем мы здесь. Этот ковер… она показала его нам не просто так.

Рорк смотрел на место, где исчезла Изабелла. Его лицо было каменным.

– Она не просто знает, – сказал он тихо. – Она участвует. Или наблюдает. И ей нравится то, что она видит.

Они стояли в сияющем зале, окруженные шепотом аристократов и мерцанием чужих снов, и чувствовали себя более уязвимыми и загнанными в угол, чем в самом сердце дикого сна. Здесь враг был невидим, вооружен не кинжалами, а намеками, и его улыбка была острее любой стали.

Глава 5 УРОКИ ГЕОГРАФИИ

Возвращение в мастерскую после приема у де Монфор напоминало отступление разбитой армии. Не было громких стычек или погонь, лишь тихое, унизительное отступление под тяжестью чужих насмешливых взглядов и собственной тревоги. Молчание в наемной карете было густым, как Мгла за ее окнами, и таким же ядовитым.

Рорк сорвал с себя ненавистный фрак еще на пороге, с таким видом, будто сдирал липкую кожуру какого-то отвратительного существа. Бархат, испачканный грязью из дикого сна и пропитанный запахом аристократического парфюма, он швырнул в угол, как падаль. Оставшись в простых штанах и тунике, он снова стал самим собой – угловатым, неотесанным и опасным. Но даже в этой привычной оболочке он казался сжатой пружиной. Увиденное в особняке де Монфор – этот ковер-откровение, эта ядовитая игра леди Изабеллы – оставило на нем невидимые, но глубокие царапины.

Элира в свою очередь чувствовала себя так, будто ее вывернули наизнанку. Она прошла через физическое истощение дикого сна, через унизительный маскарад с фраком и теперь – через тонкие, как лезвие бритвы, уколы хозяйки вечера. Ее мир – упорядоченный, хоть и полный скрытых опасностей мир гильдейских интриг и аристократического этикета – вдруг показал свою истинную, паучью сущность. Изабелла не просто знала. Она играла с ними, как кошка с мышами, и Элира впервые с ужасом осознала, что они – не охотники, а добыча в лабиринте, где стены сотканы из лжи.

Она машинально зажгла лампу в мастерской. Мягкий свет озарил знакомый хаос: стопки книг с узорами, мотки нитей, мерцающие в своих ларцах готовые ковры. Этот беспорядок был ее крепостью, ее языком. Но сегодня стены крепости казались хлипкими.

«Ну что, мои дорогие актеры? – начал он, его золотые глаза полуприкрыты. – Как прошло ваше выступление на сцене «Цивилизованного Безумия»? По лицу варвара я вижу, что его творческий потенциал в области молчаливого устрашения был оценен по достоинству. А от тебя, моя дорогая, пахнет страхом и разочарованием. Аромат, надо сказать, для аристократических салонов не редкий, но оттого не менее противный».Шут, почувствовав их возвращение, материализовался на своей любимой полке над камином, приняв позу умудренного жизнью философа, что ему удавалось, несмотря на сходство с тощей кошкой.

«Замолчи, Шут», – беззвучно прошептала Элира, опускаясь в кресло у потухшего камина. Ее руки дрожали.

«О, с удовольствием. Буду молчать, как наш северный друг в самом пафосном моменте вечера. Хотя, поговаривают, он все-таки изрек нечто бессмертное о похоронах и забавах. Уже прогресс».

«Она смеялась над моими мертвыми», – произнес он тихо, и в его голосе не было ярости, лишь ледяная, бездонная горечь. – «Она повесила их сны на стену, как трофей, и смеялась».Рорк, который стоял у окна, вглядываясь в затянутое Мглой ночное небо Атраментума, обернулся. Его лицо было мрачным.

«Она не смеялась над ними, Рорк. Она смеялась над нами. Над нашей беспомощностью. Она показала нам этот ковер, чтобы мы поняли: мы в паутине, и она знает о каждом нашем движении».Элира вздохнула, закрывая глаза. Она чувствовала его боль, острую и настоящую, как порез от необложенной нити. Ее собственное унижение казалось мелочью по сравнению с этим.

«Это одно и то же! – он ударил кулаком о подоконник, и каменная пыль посыпалась из-под его кулака. – Для моего народа сны предков – это не картины! Это воздух, которым мы дышим. Земля, по которой ходим. Убить клан – это ужасно. Но украсть его сон… осквернить его… это значит стереть нас из бытия. Сделать так, будто нас никогда не было».

Элира смотрела на него, и впервые за все время их вынужденного союза она не видела перед собой грубого дикаря, одержимого местью. Она видела хранителя угасшего мира. И ее ученый, пытливый ум, всегда стремившийся к систематизации и анализу, столкнулся с чем-то не поддающимся измерению – с живой верой.

«Я… я не совсем понимаю», – честно сказала она. Ее голос прозвучал слабо. «Я знаю Сновидческое Море. Я знаю его течения, классификацию нитей, правила плетения. Но то, о чем ты говоришь… это не укладывается в мои схемы».

«Потому что вы, горожане, все пытаетесь разобрать на части! Запихнуть в коробочки! Вы думаете, что, назвав сон «стабильным» или «разъедающим», вы его поняли. Вы как… как тот ученый, который режет лягушку, чтобы найти ее душу».Рорк повернулся к ней. Его серые глаза в полумраке казались почти белыми.

«Прекрасная аналогия, – прокомментировал Шут. – Пахнет формалином и разочарованием. Продолжайте».

«Тогда объясни, – попросила она. Не как ученица, а как… коллега по несчастью. «Что такое для тебя Сновидческое Море?»Элира проигнорировала его.

«Это не «море», – наконец сказал он. – Это – Дыхание Мира. Легкие, в которых спят Боги. Иногда они видят яркие сны – тогда на небе вспыхивает Северное Сияние. Иногда – кошмары, и тогда с гор сходят лавины, а реки выходят из берегов. А ваш город… – он с презрением махнул рукой в сторону окна, – …это паразит на этих легких. Вы вонзаете в них свои иглы и трубочки, чтобы выкачать сны и развесить их, как шкуры, для красоты».Рорк на мгновение задумался, подбирая слова на чужом языке, чтобы выразить нечто, что всегда познавалось чувством, а не словом.

«Но… мы же не просто выкачиваем, – попыталась она возразить, но без прежней уверенности. – Мы придаем снам форму. Упорядочиваем их. Без нас дикие сны прорывались бы в реальность, сводя людей с ума».Элира слушала, и ее внутренний архивариус, привыкший все раскладывать по полочкам, в ужасе заламывал руки. Но какая-то другая, дремавшая в ней часть – та, что в двенадцать лет создала Шута, – просыпалась и слышала в его словах странную, дикую музыку.

«Люди и должны сходить с ума! – почти крикнул Рорк. – Не так, как ваш горожанин, который боится «ночных выбросов»! А так, чтобы видеть истину! Чтобы слышать, как поет камень и о чем шепчется ветер! Безумие – это цена за истину! А ваше… ваше «здравомыслие» – это слепота и глухота!»

Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. Элира смотрела на него, не в силах возразить. Она вспомнила тот дикий сон, через который они прошли. Ужас, отчаяние, дисгармонию. Но также – невероятную, первозданную яркость чувств. Каждая травинка там жила, дышала, хотела. В ее коврах, даже самых совершенных, не было и доли этой жизни. Была лишь искусно законсервированная тень.

– Допустим, это Дыхание. А что такое тогда «Великий Сон» твоего клана?»«Хорошо, – медленно начала она, пытаясь найти мост между их мирами.

«Седогривый Волк», – произнес он, и его голос смягчился, впервые наполнившись не болью, а чем-то похожим на тоску. – «Он не «бог» в вашем понимании. Не старик на облаке. Он – дух наших гор. Дух охоты, верности стаи, суровой зимы и яростной весны. Он – первый сон, который увидела наша земля, когда родилась».Рорк оторвал взгляд от окна и уставился на потухшие угли в камине, словно ища в них видение.

«Поэтично, – заметил Шут. – И крайне непрактично. Дух зимы вряд ли поможет оплатить счет за шерсть».

«Наши Сновидцы… они не «ткали». Они уходили в священные пещеры, желили корни, пели песни. И погружались в Сон. Они шли по серебристой тропе, которую видела только их душа, и находили Логово Волка. И там они говорили с ним. Он показывал им тропы для охоты, предупреждал о буранах, учил нас быть сильными… быть волками, а не овцами». Он замолчал, и в тишине мастерской его голос прозвучал громко и четко: «А потом пришли они. В масках. И начали свой ритуал. И я… я почувствовал, как Сон Волка закричал. Не звуком. Это был крик внутри меня, внутри каждого из нас. Крик ужаса и боли. И потом… тишина. Пустота. Как будто у мира вырвали сердце».Рорк снова проигнорировал его, полностью уйдя в воспоминание.

Элира слушала, завороженная. Она представляла себе не абстрактное «истощение ресурса», как мог бы сказать Аркадий Вер, а нечто живое – гигантского, могучего зверя, которого медленно, жестоко растерзали, чтобы вынуть душу и вплести ее в ковер. Ковер, который теперь висел в коллекции у Изабеллы де Монфор.

«Они не просто убили твой клан, – прошептала она, с ужасом осознавая масштаб замысла. – Они… они убили вашего бога. Чтобы использовать его силу для воскрешения своего».