Чухе Ким – Звери малой земли (страница 71)
– Вот ваши пятьсот
– Лилия, пойдем домой. – Яшма приобняла подругу. Чонхо, позволив себе последний испепеляющий взгляд в сторону хозяйки притона, последовал за ними по пятам, словно телохранитель.
Чонхо покинул их, когда они добрались до дома. Только тогда Яшма отметила, как сложно было заговорить хоть о чем-то с подругой. Впрочем, Лилия тоже не выглядела готовой к общению. Яшма помогла ей умыться. Единственное, что она позволяла себе спрашивать, – «вода теплая?» и «подлить еще горячей воды?».
После того как Лилия переоделась в чистую одежду, она наконец-то прервала молчание.
– А тетя Дани где?
Яшма глубоко вздохнула. То, что кто-то мог себе представить, будто Дани все еще была с ними, каким-то поразительным образом заставляло ее ощущать тем явственнее, что она сама была среди живых. Возможно, человека можно считать действительно покинувшим этот мир, когда никто уже не предполагал, что он все еще жив. Может быть, от сохранения Лилии в неведении память о Дани могла продержаться чуть дольше.
– Она долго и тяжело болела. Она скончалась… Почти… Четыре года назад, – сказала Яшма. В глазах стало тепло, а в носу едко. Она медленно поднялась и достала из платяного шкафа коробочку. Лилия заплакала, сначала совсем тихо, а потом по-детски, со всхлипами и дрожью.
– А я считала ее бессмертной. Как это она умерла? Как? – все повторяла Лилия, одной рукой поглаживая деревянный ящичек, а другой утирая раскрасневшееся лицо. Казалось, что слезы теперь было не остановить. И Яшма понимала, что подруга оплакивала не только Дани, но и все, что произошло за прошедшие годы. Это был несдержанный, но целеустремленный плач. Лилия плакала, как человек, которому, прежде чем возродиться, требуется превратиться в прах.
И все же, несмотря на слезы, на сердце Яшмы полегчало впервые за многие годы. Ночь они провели в одной комнате, как в детстве, и Лилия посвятила ее во все, что с ней произошло с момента их последней встречи. Со слов Лилии, у войны все-таки была одна хорошая сторона: с рынка пропал опиум, и она была вынуждена научиться обходиться без него. Ее пристрастие едва не стоило ей жизни, но теперь она больше не курила.
В последующие дни Яшма отметила, что Лилия горбилась под одеждой и выглядела утомленной в любое время дня. И все же постепенно подруга начала приходить в себя. Она напевала песни, правда, не те, которые она исполняла всю свою блестящую, но недолгую карьеру, а те, которые они учили наизусть еще в первый год приобщения к искусству куртизанок.
– Я люблю начала, Яшма. Помнишь, как началась наша жизнь бок о бок? – обронила Лилия. Яшма потянулась и похлопала подругу по плечу. – Славная была пора, но нам всем хотелось как можно скорее вырасти.
Вскоре после возвращения Лилии судьба доставила им еще больше приятных известий в виде письма от Луны. Почтовая связь между Кореей и Америкой прервалась на время войны, и Яшме ничего не было известно о жизни Луны с момента отъезда из Кореи.
Первые годы брака Луна прожила в Вашингтоне и Нью-Йорке. Потом она забеременела, и они переехали в Сан-Франциско. Сына они назвали Джон-младший, и ему уже исполнилось восемь лет. Американцев неизменно поражало, что мальчик унаследовал ровно половину черт Кёртиса и половину черт Луны: от отца он взял крепкое телосложение и крупный нос, от матери – кожу цвета молока и мягкие черные глаза. Хисук работала медсестрой и вышла замуж за морского офицера, который по стечению обстоятельств оказался пациентом в военном госпитале, где она служила.
Яшма и Лилия со смехом рассматривали семейную фотокарточку, которая была приложена к письму, и с удивлением отметили, насколько красивой женщиной стала маленькая Хисук. Она выглядела почти точной копией Луны в том же возрасте. Единственное отличие – в ее взоре было меньше печали и больше решимости.
Когда новости о домочадцах иссякли, Луна записала следующее:
Милая Яшма, все годы войны я провела, еженощно беспокоясь за тебя, мать, тетушку Дани и Лилию. Не может быть большего горя, чем знать, что твоя семья мучается, пока ты находишься в безопасности в Америке. Я переговорила с мужем, и он согласился со мной. На наше счастье, у него, как у никого другого, есть все возможности приглашать к нам людей. С его слов, пока мы можем обеспечить одного члена моей семьи визой. Заведомо знаю, что мать откажется ехать. Для нее будет немыслимо покинуть Пхеньян и отправиться жить в чуждый край как раз тогда, когда наша страна обрела независимость, чего она жаждала все это время. А вот тетушка Дани всегда мечтала жить за границей. Да, строго говоря, она нам не тетя, но я всегда чувствовала, что она мне вторая мать.
Яшма здесь сделала паузу в зачитывании письма вслух и обменялась мрачными взглядами с Лилией.
– Все-таки жизнь – странная штука, тетушка могла бы поехать в Америку, если бы прожила чуть дольше, – прошептала Яшма.
– Ее больше нет с нами. А я еще здесь, – пылко заявила Лилия. – Я могу начать жизнь сначала. Как же мне осточертела наша унылая страна!
Яшму всегда поражало, что Лилия винила во всем, произошедшем с ней, исключительно обстоятельства жизни на родине. За прошедшие недели с момента возвращения домой подруга продемонстрировала живой интерес к несчастьям других людей. И не от злорадства, а оттого, что истории чужих лишений заставляли ее ощущать, будто собственная беспомощность была в какой-то мере оправданной. Сообщение о том, что красивая, страстная художница из «Зова моря» покончила с собой в самые последние дни войны, Лилия встретила с неким подобием облегчения. А теперь письмо от Луны открывало перед ней перспективу сбежать из страны, которая довела ее до полного краха, и начать все с нуля по ту сторону мира.
Яшме было непонятно, откуда у Лилии оставалось столько надежд после всего, что с ней стряслось. У самой Яшмы никогда бы не нашлось достаточно храбрости, чтобы все оставить позади, а также чтобы верить в то, что ее еще ждет некое светлое будущее. Этим даром была наделена как раз Лилия, а не она. Яшма же была вполне готова не стремиться к новому. С нее было довольно глубоких разочарований в жизни.
Девятью месяцами позже Лилия покинула Инчхон на пароходе. Все ее пожитки уместились в плотно упакованный деревянный сундук, который она сама даже поднять не могла. Обременительно тяжелый багаж скрывал в себе все вещи первой необходимости, запас продовольствия, новую одежду – подарки от Яшмы, некоторые памятные безделушки, имеющие сентиментальную ценность, и добрую порцию упований на лучшую судьбу. Только по прибытии в свой новый дома она поняла, что каким-то образом умудрилась забыть самые нужные и вроде бы очевидные туалетные принадлежности и белье. По большей части все новые пальто, платья и шляпы, особенно те, которые были заказаны после долгих размышлений, оказались в той или иной мере лишними в новой стране: слишком тяжелыми, слишком легкими или слишком старомодными. Всем этим вещам так и суждено было оставаться неношеными и заставлять сердце больно сжиматься спустя многие годы, когда их наконец-то вытащили с чердака. Но подругам в тот момент это все было неведомо. Рассматривая малюсенькую фигурку Лилии, ликующе машущую ей с борта корабля, Яшма искренне верила, что будущее сулит ей лишь самое лучшее: безопасную гавань, столь же тихую, как и океан, который ей предстояло преодолеть. Сквозь рев волн и крики чаек еще можно было слышать отголоски смеха Лилии. Несмотря на все, что произошло между ними, Яшма была уверена, что она бы везде с легкостью распознала эту знакомую фигурку, которая в ее мыслях всегда ассоциировалась со словом
– Кто назовет мне основные четыре вида чувств? – Яшма оглядела 10-летних танцовщиц, собравшихся у нее в аудитории. В воздух взлетело несколько рук.
– Мичжа. – Яшма выбрала девочку, стоявшую в последнем ряду.
– Радость, гнев, печаль и удовольствие, – сказала Мичжа. Глаза ее сверкали. Яшма улыбнулась и, подойдя к доске, добавила еще одно очко команде, в которую входила Мичжа. Девочки захихикали.
– Да, именно эти четыре чувства выражает искусство, в том числе традиционный танец.
– Но, госпожа Ан! А где же любовь? – спросила Мичжа.
– Любовь? – Яшма задумалась на секунду. Для нее любовь была на самом первом месте в танце. Но раскрывать свои истинные чувства по этой теме было бы некорректно в разговоре с десятилетними девочками. А потому она сказала просто: – Разве мы не злимся и не расстраиваемся из-за любви? Разве любовь не приносит нам радость и удовольствие? – Детишки воодушевленно заохали и заахали. Они обожали учительницу. Да и для самой Яшмы все лучшее, что было связано с преподаванием в художественной школе для девочек