Чухе Ким – Звери малой земли (страница 73)
Было вполне очевидно, что все собравшиеся были настроены против Ким Сонсу. Но Ханчхоль по-прежнему не испытывал волнения за тестя, деда их троих детей (Сохи была вынуждена остаться дома, поскольку находилась на позднем сроке беременности, вынашивая их четвертого ребенка) и человека, которому он был обязан спасением от крайней нищеты.
Судья обратился к адвокату Сонсу – пухленькому бледному человеку с очками в толстой круглой оправе и фиолетовым галстуком-бабочкой. Юрист, прежде чем начать выступление, окинул презрительным взглядом зрителей.
– Ваша честь, как легко нам всем было бы, только сбросив с себя оковы бесчеловечности, самим предаться этому чувству. Однако это было бы крайне несправедливо. Мы сейчас заслушали список преступлений родственников Ким Сонсу. И да, дядя подсудимого определенно был предателем Родины. Но он мертв уже многие годы. Может ли человек нести ответственность за грехи своего дяди? Защита не представила каких-либо доказательств или свидетельств вины или предательства господина Кима за исключением того, что он поддерживал формальные отношения с полицейскими и жандармами. Ради собственной безопасности обвиняемый был вынужден изображать, что он питает расположение к указанным людям. Останется ли в Корее хотя бы один живой человек, если мы будем подвергать наказаниям каждого, кто находил возможным ладить с японцами? Ким Сонсу, вопреки обвинениям в его адрес, был на самом деле истинным патриотом, который неустанно трудился во имя независимости нашей страны. Его показная дружелюбность в отношении японцев была нужна для того, чтобы оставаться вне подозрений, – объявил адвокат, покачиваясь взад-вперед на носках отполированных кожаных ботинок.
В зале поднялась волна едва сдерживаемого негодования.
– Вот так скотина! – крикнул сзади какой-то мужчина. Так и осталось непонятно, к кому была обращена ремарка: к подсудимому или его адвокату.
– Протестую, Ваша честь, – встрял прокурор. Но судья поднял руку, и адвокат, улыбнувшись во весь рот, продолжил речь.
– У меня есть доказательства участия подсудимого в патриотической деятельности, – заявил юрист, отступая к столу. Когда он развернулся, в его руках оказался какой-то темный прямоугольный предмет. На первый взгляд он был похож на шкатулку, в которой женщины хранят драгоценности.
– С помощью этого деревянного клише Ким Сонсу изготовил десять тысяч корейских флагов для демонстрации 1 марта. Клише пролежало тридцать лет в особом тайнике, в подвале его издательства. – Адвокат поднял деревяшку высоко над головой, показав ее сначала судье, затем – присяжным, наконец – зрителям. Завитки в центре клише все еще хранили на себе следы темно-красной и темно-синей краски. В зале установилась напряженная тишина.
– Если бы подсудимого поймали с этой штукой, то его бы посадили в тюрьму, а возможно, и предали казни. Кто из присутствующих проявил такую же долю отваги ради нашего края? – бросил адвокат. Он говорил горячо, словно предвкушал победу. И он в самом деле был настолько уверен в исходе дела, что даже начал обдумывать, чем бы полакомиться за ужином. Ситуация в корне изменилась.
Не прошло и часа, и Ким Сонсу был объявлен невиновным и выпущен на свободу. Ханчхоль же был рад возможности вернуться к привычному ходу жизни.
Мёнбо верил в силу судьбы, которая сближает людей друг с другом и предопределяет, когда и при каких обстоятельствах людям суждено встретиться. Среди таких связей самые лучшие и важные – те, которые возникают между мужем и женой и между родителем и ребенком. Эти узы никакие превратности сломить не могли. Это ему было известно уже давно. А вот что ему только начало открываться – это то, что ненависть могла связывать людей не менее продолжительное время. Десятилетия он испытывал презрение к проамерикански настроенным правым, которые демонстрировали подобострастное восхищение перед США, придумывая себе английские имена и рассуждая с нафталиновой ностальгией о том, как все замечательно было во время учебы в Принстоне или Джорджтауне. До войны некоторые из этих людей даже просили США взять Корею под свой протекторат. Одни помыслы об этом Мёнбо считал непростительными.
Когда же его мечта о независимости наконец-то стала явью, он обнаружил с неким неясным чувством ужаса, что все его политические оппоненты вошли в состав правительства новой республики. Но Мёнбо все же полагал, что ему страшиться было нечего. При всем блеске ума Мёнбо был неспособен распознать, что существует род людей, которые живут и дышат одной лишь властью.
Даже когда он проснулся посреди ночи от глухого стука в ворота, которые сотрясали казавшимися абсолютно неуместными в беспечном сиянии умиротворенной белой луны тяжелыми ударами, он никак не мог поверить, что после всего прожитого и пережитого его ждала смерть от рук собственных соотечественников. Он заверил плачущую жену, что не сделал ничего предосудительного. Увидев человека столь мягкого и уверенного в себе, полицейские не решились заключить его в наручники и ждали с опущенными в пол глазами, пока он одевался и прощался с семьей.
– Определенно произошла какая-то ошибка. День-два, и я буду снова с вами. Позаботься о матери в мое отсутствие. – Мёнбо улыбнулся сыну и, ковыляя, вышел за ворота. Он запретил близким и слугам сопровождать его. Домочадцы остались стоять во дворе, наблюдая за тем, как его тень быстро поглотил мрак. Уверившись, что родные его уже не видят, Мёнбо завел руки за спину и сразу ощутил прохладу металла на запястьях. Вдохнув ночной воздух, Мёнбо с удивлением отметил, что его охватил быстротечный, но явный порыв возбуждения. Так всегда ощущаешь себя в час, отделяющий позднюю ночь от первых утренних часов. Ему вспомнилось, что как-то, когда ему было лет шестнадцать, он провел всю ночь за книгой, чувствуя себя более бодрым и живым, чем при свете дня. Тогда казалось, что вся жизнь еще только впереди, а свежий аромат дымки в четыре часа утра вселял несуразное ликование. Теперь же он был ковыляющим стариком с белыми как снег волосами. Вся жизнь пронеслась в мгновение ока. В преклонном возрасте за поисками блаженства приходится отправляться назад, а не вперед. Впрочем, свое дело он сделал. Его жизнь была посвящена чему-то более великому, чем он сам.
Солнце осветило новую республику, как раз когда его запирали в камере на третьем этаже тюрьмы. Из невысокого окна открывался вид на выложенные черепицей крыши и голые ветви деревьев, омытых утренним рыжеватым светом. По небу с песней скользили птицы. Неописуемые счастье и горе вызывала в нем извечная тишина утра. По щекам, которые не пощадило время, потекли слезы. Смерть, в конце концов, – не столь уж большая расплата за жизнь.
Том IV
1964 год
Глава 26
Песочные часы
В доме Ким Ханчхоля каждый день начинался с семейного завтрака ровно в 6 часов утра. Отец семейства садился во главе обеденного стола, а мать выставляла перед собравшимися миски риса и супа, бланшированный и приправленный шпинат, молодые побеги папоротника, редьку с имбирем, приготовленную в соевом соусе скумбрию, яичный рулет,
– Давайте есть.
По окончании завтрака домработница принялась убирать со стола, а жена пошла за пальто и портфелем. К супруге он обращался исключительно «дорогая». В разговорах с другими людьми он называл ее «моей женой» и «матерью моих детей», но практически не вспоминал ее имя: Сохи. Они прожили в браке 23 года, и было сложно представить, что эта дама когда-то была прелестной 16-летней девушкой с блестящими волосами. Грудь за аккуратным передником давно обвисла, а живот выпирал, неудобно натягивая ткань юбки. Только изящные и тонкие икры напоминали о ее былой женственности. Она и сама это знала, поэтому всегда носила юбки по колено, даже в самые холодные зимние дни.
– Милый, возвращайся пораньше, – сказала она, пока он возился с рожком для обуви. Это была дежурная фраза, которая вовсе не подразумевала, что ему стоило спешить вернуться домой.
– Конечно, дорогая, – привычно ответил он, приобнял ее и вышел.
Гравиевая дорожка, вытянувшаяся от входной двери дома, была покрыта легким слоем инея. Хруст льда под ногами напомнил Ханчхолю нечто неуловимое, что ему не удавалось восстановить в памяти. В 6:30 утра было еще достаточно темно, и путь к машине ему приходилось практически искать на ощупь. Ветровое стекло также обледенело. Ханчхоль смахнул наледь руками в перчатках и сел за руль.
Естественно, он при желании мог бы нанять себе шофера. После окончания Корейской войны ему досталось множество контрактов на реконструкцию целых районов Сеула. За этим последовало еще больше проектов, уже в других городах. Нужно было восстанавливать страну. Потом скончался тесть, и все его огромное состояние перешло Ханчхолю. С завершения войны прошло лишь немногим более десяти лет, а он уже оказался одним из богатейших людей Юга. И все же Ханчхоль предпочитал сам быть за рулем. Ему не хотелось превратиться в одного из тех изнеженных господ, которых он ненавидел многие годы существования в качестве рикши.