Чухе Ким – Звери малой земли (страница 70)
Слишком ослабев, чтобы продолжать идти на двух ногах, он опустился на четвереньки на землю. Оказавшись в такой позе, он не удержался от соблазна прилечь. Он растянулся на лесной почве, как на постели. Снег укрыл его мягким одеялом. И в этом положении ему было как-то удивительно тепло и удобно. Тут ему вспомнилась картина из прошлого: найденный им мужчина, лежавший точно в такой же позе посреди снежных сугробов, в горах где-то в полутора тысячах километров от этого места. Уже не столько человек, сколько труп, до невозможности тощий и облаченный в одни лохмотья. Тогда Ямада даже предположить не мог, насколько эта встреча должна была изменить всю его жизнь, но сейчас его охватило ясное сознание того, насколько все произошедшее, последовавшее за случайным знакомством, было предопределено тем мгновением. События наступали и отступали и по его собственному разумению, и по иррациональному стечению обстоятельств, без какой-либо очевидной логики. И тем не менее в конечном счете он оказался там, где должен был оказаться. Перед лицом небес даже самый тяжелый вопрос – «Почему?» – казалось, разрешался сам собой.
– А смысл все-таки был, – то ли прошептал, то ли подумал он. Сложно было уже сказать, могли ли хоть какие-то слова покинуть его глотку, или им оставалось только сновать у него в голове. Впрочем, вокруг не было ни одной живой души, которая могла бы проверить, издает он еще звуки или нет. Да это и не имело уже значения. Ямада Гэндзо наконец-то обрел покой.
Глава 25
Республика
Чонхо проснулся от разноцветного света, который струился сквозь витражное стекло над его головой. Он прятался на конспиративной квартире, которой им служила заброшенная часовня. Святилищу удалось избежать сноса исключительно по небрежности властей. Здание должно было оставаться пустым, потому Чонхо старался не шуметь и не двигаться без дела. Он не покидал стен часовни и питался только едой, которую приносил ему раз в неделю слуга Мёнбо.
Чонхо постоял у прозрачного окна, в котором сквозила дырка от пули, заботливо увитая паутинкой. Небо по ту сторону стекла было тепло-голубого оттенка, вселяющего летом силы в людей. Он просунул палец через дырку, неровные края которой сразу же впились ему под кожу. Из ранки потекли крохотные капельки крови. Чонхо глубоко вздохнул. В воздухе за окном ощущалось что-то новое и неизведанное. Горло сковывала острая тоска. Словно зачарованный, Чонхо с грехом пополам оделся и покинул часовню.
Улицы, выбеленные солнечным светом, были настораживающе пусты. Чонхо прошел в полном одиночестве несколько кварталов, прежде чем наткнулся на других людей: пару рабочих, которые, правда, не копали или фасовали что-то, а сидели на корточках и болтали о чем-то своем.
– Простите, не подскажете, какой сегодня день? – поинтересовался Чонхо. Его голос дрожал. Долгое время лежавший без дела язык совсем онемел и не хотел ворочаться.
– 15 августа, – ответил один из рабочих. Чонхо кивнул. От затянувшегося одиночества он потерял счет дням еще в начале лета.
– А что случилось? Куда все подевались? – задал следующий вопрос Чонхо, прикрывая рукой глаза от солнца.
– А мы как раз об этом же думаем. Офицер, который за нами присматривал, не вышел на службу, и наши товарищи разошлись по домам… – проговорил рабочий, присматриваясь к кровоточащему пальцу Чонхо и на всякий случай отстраняясь от незнакомца. Чонхо поблагодарил рабочих кивком и пошел дальше. В первый раз на памяти Чонхо на улицах не было видно ни офицеров, ни жандармов, ни полицейских.
Из улочки по правую руку Чонхо вдруг выскочил молодой парень. Его громогласный крик прорвал дурманящую тишину:
– Япония сдалась! – Его голос звенел во всю силу: – Корея свободна!
– Император сдался! – Кто-то вне поля его зрения подхватил зов. Прошло несколько секунд, прежде чем Чонхо осознал смысл слов, а также скрывавшуюся за ними истину.
Со скоростью потока воды, прорывающей дамбу с последней каплей дождя, улицы вдруг заполонили люди. Чонхо в один миг окружили сотни, потом тысячи, десятки тысяч людей. Все обнимались, пели, плакали и скандировали
Раскаленное добела солнце смягчилось и наконец засияло огненно-рыжим светом, а потом уступило место звездам, которые озарили своим легким сиянием разгоряченную землю. Празднества продолжались всю ночь. Тюрьмы и камеры покидали один за другим политзаключенные. Когда толпа все же начала расходиться, Чонхо отправился к Мёнбо. Наставник обнял его, будто встречал собственного сына. Мёнбо вплоть до рассвета навещали активисты всех мастей.
К утру весть о том, что император Японии объявил о капитуляции, достигла даже самых отдаленных провинций. Вся страна явственно ощутила независимость. От криков и плача на улицах закладывало уши, но сидеть дома, лишая себя возможности приобщиться к общему ликованию, было просто невозможно. Чонхо в первый раз за двадцать лет покинул дом Мёнбо безо всякого страха. Он больше не был ни попрошайкой, ни преступником в розыске. Теперь он был просто человеком, таким же, как и все. Все корейское общество – правые, левые, господа, нищие, студенты, даже мясники и проститутки – упивалось восторгом, который охватывал каждого с равной силой.
В толпе разодетых в лучшие одежды людей, машущих самодельными флажками Кореи, он вдруг заметил женщину и остановился как вкопанный. Она выглядела изможденной, одутловатой, гораздо старше своих лет, намного старше самого Чонхо. Но что-то в ее лице напомнило ему о 10-летней ученице куртизанок, которую он когда-то знал. То была Лилия.
– Чонхо! Ты вернулся! – взвизгнула Яшма, распахивая ворота. Она восторженно запрыгала на месте. – Боги, глазам своим не верю! Я думала, что больше тебя никогда не увижу!
Яшма было потянулась к нему и только тогда осознала, насколько отстраненно он взирал на нее. Улыбка покинула ее лицо, радость сменилась отчаянием. На какое-то мгновение она уверила себя, что он пришел простить ее и вместе отметить наступление независимости. Более не существовало причины, которая привела к разладу между ними. Ему больше не было нужды рисковать жизнью, а ей – как-либо высказывать свое мнение на этот счет. Но молчание Чонхо убедило ее в том, что друзьями они больше не могли быть. Ее лицо горело. Она в полной мере ощущала, насколько невзрачно она выглядела в тот момент. Ее волосы потускнели и местами поседели, а руки пестрели венами. Возможно, Чонхо можно было бы завоевать, если бы она не выглядела столь блекло.
– Я здесь только для того, чтобы отвести тебя к Лилии, – наконец проговорил он. – Захвати с собой куртку.
Чонхо повел Яшму в убогий уголок района Йонсан, утыканный, как язвами, отвратными борделями на склоне холма. Именно там, среди множества полуобнаженных женщин, обменивающихся проклятиями во время стирки нижнего белья, обнаружилась Лилия. Она сидела с растрепанными волосами и отсутствующим видом и напевала себе под нос песенку двадцатых годов. Как только они встретились взглядами, подруги разрыдались и кинулись друг к другу в объятия.
Яшма хотела сразу же забрать Лилию домой, но дорогу им преградила толстая мадам, пальцы которой были усеяны кольцами.
– Никуда она не пойдет. Она мне должна за то, что я пять лет обеспечивала ее крышей над головой, едой и одеждой. И она уж точно не наработала столько. Только поглядите на нее! С такой дрянной сучкой ляжет рядом разве что самый последний кобель. – Дама смерила уничижительным взглядом Лилию, которая вся сжалась рядом с Яшмой.
– Еще одно слово, и я вас убью, – проговорил Чонхо в знакомой манере: без пустых угроз, просто как исключительный профессионал своего дела. – Заткнитесь и отойдите в сторону, если только у вас нет острого желания именно сегодня распроститься с жизнью.
– Не надо, Чонхо. – Яшма взяла его под руку. – Обойдемся без шума. Сколько она вам должна?
– Я ее подобрала как раз тогда, когда дела в стране пошли совсем плохо. И благодаря мне она осталась живой и не сидела голодной всю войну, – заметила «мамочка» с неожиданным расположением в голосе. – И ела она до отвала, аппетит у нее превосходный, скажу я вам. Без меня она бы уже давно издохла от голода…
– Я, кажется, спросила, сколько она вам должна? – холодно повторила Яшма.
– Пятьсот