Чухе Ким – Звери малой земли (страница 62)

На следующий день Яшма отправила два письма: одно – в дом Ли Мёнбо, другое – в издательство Ким Сонсу.

Мёнбо вернулся домой ближе к концу недели, после заседаний с товарищами по коалиции, в которую, в едином порыве борьбы за независимость, вошли представители политических движений всех направлений: анархисты, коммунисты, националисты, христиане, буддисты и чхондоисты. Мёнбо был одним из руководителей коммунистов, но в их рядах были те, кто считал, что основная борьба должна разворачиваться преимущественно по линии противостояния буржуазии и пролетариата, богатых и бедных, а не в ходе сопротивления корейцев японцам, как всегда полагал сам Мёнбо. Анархисты верили, что любой общественный порядок несет в себе разрушение и угнетение. Националисты были консерваторами, многие из которых видели больше перспектив в развитии США, а не Кореи. К тому же националисты были столь же непримиримыми с коммунистами, как и с японцами. Христиане были по большей части пацифистами, хотя и среди них были те, кто с радостью совершал покушения на японских генералов и губернаторов, прежде чем приставить дуло пистолета к собственной голове. Все группы были уверены в том, что Япония была готова сдать каждого корейца на работу в шахты, а каждую кореянку – на службу в бордель для нужд военных, прежде чем признать поражение. Разногласия возникали из-за того, как именно стоило подорвать Японию изнутри до наступления этой страшной перспективы.

По возвращении домой Мёнбо обнаружил письмо от Дани. Его жена лично приняла послание от почтальона. Письмо лежало нераспечатанным на его письменном столе, но Мёнбо все равно покраснел до ушей при мысли, что его супруга – особа исключительно рассудительная – скорее всего отметила аккуратный женский почерк на конверте. Жена Мёнбо была старомодной аристократкой, которую приучили считать, что ревность для женщины – прегрешение хуже, чем походы на сторону для мужчины. Если бы он вдруг привел к ним в дом вторую жену, как это делали многие господа в его положении, она бы приняла ее безо всяких возражений. И все же Мёнбо ни разу не обманул ее, даже тайно. Он ощутил досаду оттого, что после стольких лет верности на него теперь легло клеймо подозрения за участие в чем-то неблаговидном и недостойном его как человека. Однако отрицать, что он в какой-то миг ощутил истинную страсть к Дани, было невозможно. Мёнбо открыл и быстро прочитал письмо, которое Яшма записала под диктовку Дани и которое не содержало ни намека на тяжелую болезнь. Он быстро принял решение оставить послание без внимания.

В отличие от Мёнбо, Сонсу прочитал письмо Дани с некоторым подобием теплых чувств. Сонсу все еще изредка вспоминал себя в юности и впадал в грезы об утраченной невинности, несмотря на плотный слой глянца, которым покрыла его жизнь. Последняя не столько даже ожесточила его внешне, сколько укрыла его внутренний мир блестящей беспористой пленкой. При виде письма от Дани его сознание переполнили приятные воспоминания, в которых царили ароматы весны. Он не мог отрицать, что некоторые из наиболее существенных моментов его жизни произошли при ее непосредственном участии. Более того, в любом рассказе или романе, выходившем из-под его пера, можно было обнаружить едва уловимые напоминания о Дани. Она была чернилами, которые фиксировали все его мысли. Она была выдающейся женщиной во всех отношениях.

Но идея повидаться вновь с Дани не особенно вдохновила Сонсу. Дани было уже 56 лет. Он же теперь искал встреч с куртизанками младше собственной дочери. Встреча с Дани никак бы не стимулировала его на возобновление их отношений. Отказ ей оскорбил бы не только ее чувства, но и его собственные. К тому же лицезреть то, как поблекла ее красота и насколько она растеряла очарование, ему не хотелось. А потому он написал в ответе, что она подарила ему самые нежные воспоминания и он желает ей наилучшего, но их жизни давно разошлись в две разные стороны. Естественно, если она нуждалась в деньгах, то он был готов помочь ей в меру своих возможностей. Все эти мысли были выражены в исключительно изящной и уважительной манере. Он перечитал письмо с удовлетворением писателя, который горд за результат своих трудов, даже если это просто обычное письмо.

– Подождите, пожалуйста, здесь, – сказал молодой секретарь Яшме, указывая на кресло с жесткой спинкой у входа в кабинет. Огромный гараж был заставлен машинами, военными грузовиками, грудами шин и автозапчастей. Механики ритмично передвигались среди нагромождения вещей. Пара японских офицеров, приехавшая на бронированном грузовике, что-то втолковывала специалисту. В уголке было организовано небольшое огороженное пространство, использовавшееся как офис. У двери выстроился ряд стульев, который служил своеобразной комнатой ожидания. Яшма тихонечко сидела и завороженно смотрела на то, с какой скоростью работали сотрудники Ханчхоля. В гараже трудилось по меньшей мере 30 человек – по большей части молодежь, но были и люди с волосами, в которых уже поблескивала седина.

Прошло минут десять, прежде чем открылась дверь. Яшма сразу же вскочила на ноги. Из кабинета появилась женщина, а за ней – и сам Ханчхоль. Яшма удержалась от того, чтобы не позвать его по имени, но так и осталась стоять на месте, вдруг сильно пожелав испариться в воздухе. Но лицо Ханчхоля неожиданно озарила радость узнавания.

– Яшма! – проговорил он приглушенно. Сопровождавшая его женщина с любопытством оглядела посетительницу.

– Как твои дела? – спросила Яшма. Девушка кашлянула.

– Госпожа Яшма, это госпожа Сохи – дочь господина Сонсу. Сохи, Яшма – моя давняя подруга.

Девушка была чуть ниже ростом, чем Яшма, но имела грациозное телосложение. Бордовая юбка прикрывала стройные ножки, тонкие, как стебельки. Нос у Сохи был несовершенный, но широко расставленные большие глаза создавали впечатление свежей красоты.

– Я вас будто бы откуда-то знаю… – заметила Сохи. – А, вы же играли в «Удачном дне»! Я его еще в школе ходила смотреть!

Яшма слегка склонилась в знак благодарности. Она не играла в фильмах с 1936 года, но многие люди все еще помнили ее кинокартины. В 40-е снимали одни лишь агитационные фильмы. Воспоминания о днях, проведенных на съемочной площадке и в кафе, так поблекли, что она задавалась вопросом, не привиделись ли они ей в сновидениях.

– Рада познакомиться с вами, – сказала Яшма. Сохи засмеялась.

– А ваш голос не такой, каким я себе его представляла. Я видела вас только в немых фильмах… Так откуда вы знаете друг друга?

– Когда я учился, мне приходилось подрабатывать рикшей. Госпожа Яшма была одной из моих самых лояльных клиенток, – вмешался в разговор Ханчхоль. – Столько воды утекло с нашей последней встречи, нам есть что обсудить.

– Конечно, конечно. Я тогда пойду. Рада была встрече с вами, госпожа Яшма, – отметила Сохи, наградив гостью уверенным взглядом бездонных черных глаз, прежде чем покинуть их.

Глубоко вздохнув, Ханчхоль открыл дверь в кабинет, и они вместе прошли внутрь. Под потолком висела одинокая голая лампочка, оранжевое сияние которой подсвечивало большой деревянный письменный стол, заваленный книгами и толстыми папками. Ханчхоль сел за стол, уложив руки тыльной стороной вниз на бумаги.

– Ты как? – спросил он наконец. – Много времени прошло…

– Семь лет, – ответила Яшма. Где-то в глубине ее сознания она вела точный подсчет времени, которое прошло с момента их последней встречи. – Я наслышана о твоих компаниях. Весь город судачит о тебе. Мне всегда радостно слышать, что ты так преуспел. Я же тебе еще тогда говорила, что у тебя все сложится замечательно.

– Да ничего особого-то и нет. Это только начало, – сказал с улыбкой Ханчхоль.

– Да ты же даже не знал, как работают машины. А теперь у тебя своя мастерская и так много сотрудников. Я бы не разобралась в чем-то настолько сложном.

– Машины не столь уж сложны, если ты уделяешь должное внимание каждой их части. Мне как раз своей простотой нравятся автомобили. Машины, арифметика, бухгалтерское дело – это все просто. Сложно становится, когда приходится общаться с людьми. – Утомленная улыбка выдавала, что в юности у него за душой не было ничего.

– Ты совсем не изменился. Все такой же, как прежде, – заметила Яшма.

В действительности же Ханчхоль заметно повзрослел. На лбу у него показались пока что едва различимые линии. Возвышенности и провалы рельефа лица стали более явными, что, впрочем, лишь подчеркивало его привлекательные черты. С годами в его внешности возникла утонченность, которая свойственна мужчинам между пиком молодости и полноценным средним возрастом. На нем не было галстука, а из-под расстегнутого воротника выглядывал верх сильной груди.

– Ты тоже, – в свою очередь отметил Ханчхоль. – Но что тебя привело сюда? Тебе нужны еда или деньги? Если да – я сделаю все, что могу…

– Нет, я здесь не для этого, – отрезала Яшма. Она бы предпочла издохнуть от голода, нежели попрошайничать еду у Ханчхоля. Ее глубоко огорчило, что он спросил ее об этом. – Я здесь по поводу тетушки Дани. Она очень больна. Умирает.

– Какая жалость. – Ханчхоль снова вздохнул, покачивая головой. – Ведь она тебя воспитала.

– Пока еще не слишком поздно, она хотела бы повидать человека, который много в прошлом для нее значил. Твоего наставника, господина Ким Сонсу…