Чухе Ким – Звери малой земли (страница 64)

– Товарищ Чонхо, вы с нами в теннис сыграете? – Парень был из образованной семьи, из ответвления древнего рода седобородых ученых и чиновников. В отличие от своих предков молодой человек был атлетического сложения. В школе его хвалили за спортивные успехи. Парню было всего 22 года, и его вечно тянуло заняться чем-то, что, впрочем, отвечало действовавшему для всех них требованию держать себя в форме. Казалось, молодой человек был искренне расстроен, что по ночам ему приходилось спать. Чонхо, которому уже было 38 лет, и завидовал и потворствовал такому щенячьему задору.

– Не сегодня. Надо сходить к сапожнику, поставить набойки на башмаки, – ответил он с улыбкой.

– Тогда в следующий раз. – Любитель тенниса отвесил ему поклон и поспешил покинуть двор.

Чонхо проследовал за ним, но более размеренной походкой. Временное правительство размещалось в темном трехэтажном здании, к которому нужно было идти по переулку. Когда он вышел на главную дорогу, им полностью овладели неутомимый блеск и шум Французской концессии. Чонхо показалось, что здания из красного кирпича еще больше побагровели, а платаны, выстроившиеся вдоль бульваров, стали еще зеленее. По улицам прохаживались дамы с длинными ногами и узкими бедрами, в плотно облегающих тело платьях-ципао. До него доносились неразборчивые речи на хрипловатом шанхайском говоре. В звуке шагов была своя музыкальность, как и в воздухе, подернутом нотами масла для жарки и чая. Несмотря на вездесущие японские флаги, которые зловеще развевались повсюду, местные люди выглядели менее страждущими. Мёнбо ему говорил, что китайцы были более привычны к войнам и сменам династий, чем корейцы. По словам наставника, жителям Поднебесной было не столь уж важно, кто руководил ими. К тому же в пределах Французской концессии японская оккупация ощущалась гораздо менее явно, чем в остальном Шанхае.

Мастерская сапожника располагалась в нескольких кварталах к востоку, в переулке даже более мрачном и замызганном, чем их собственный. Владелец лавки поприветствовал Чонхо по-корейски и принял у того обувь на починку. Чонхо, оставшись в носках, сел в ожидании на стул. В Шанхай он с собой захватил только одну пару ботинок. Даже в теннис он играл в них.

Через какое-то время сапожник вернулся с починенными и начищенными ботинками.

– Они совсем как новые, – отметил Чонхо, завязывая шнурки.

– Яя[53]. До следующего раза, – проговорил владелец лавки с улыбкой и поклоном. Чонхо ответил ему тем же.

Ноги Чонхо понесли его в порт. Всю дорогу он размышлял об этих словах: «До следующего раза». Ему подумалось, что скорее всего больше и не надо будет ставить новые набойки на ботинки. Рубашка, штаны, шляпа – все, что ему было нужно, было при нем. И все же как патетично звучат эти слова, когда ты знаешь, что следующего раза не будет! И как от этого осознания он всматривался в лица других людей со все большим всепрощающим сочувствием. Вечно тлеющее внутри пламя, которое его всегда сопровождало в Сеуле, было вытоптано до основания. Все, что теперь оставалось у него, – это чувство свободы.

Он проскользнул меж машин, припаркованных вдоль порта, и остановился на причале, всматриваясь в чаек, реявших в небе с не меньшей сноровкой, чем заправские моряки преодолевают морские волны. Каждый день он приходил сюда, и каждый день приносил ему новые оттенки неба, возгласы птиц, мерцания света на глади Тихого океана. От обновляющейся красоты окружающего мира ныло в груди. Жалко было, что ему не было дано ее открыть для себя хоть чуточку раньше.

В Шанхай Чонхо первоначально прибыл с тремя товарищами. Один из них уже успел пристрелить японского генерала на местном вокзале, за что его замучили до смерти в тюрьме. Второй зашел в полицейский участок, кинул бомбу, спрятанную в коробке из-под еды, и был застрелен на месте, когда взрывчатка не сработала. В январе третий из товарищей – тот самый любитель тенниса – посетил военный банкет под видом повара, открыл огонь посреди зала, прокричал «Корея будет свободной! Мансе!» с крыши и потом был расстрелян несколькими десятками солдат. Тело парня насквозь изрешетили пулями. Всего этого Чонхо, разумеется, не видел. Каждый из них занимался строго отведенными ему задачами. О судьбе товарищей ему сообщали люди, читавшие о соответствующих происшествиях в китайских газетах. Чонхо попытался представить себе молодого теннисиста мертвым, но все, что приходило ему в голову, – как запыхавшийся парень радовался каждому матч-пойнту.

Теперь настал черед Чонхо.

Ему поручили убить генерал-губернатора, который должен был заехать в Харбин – город в полутора тысячах километров к северу от Шанхая. Чиновник совершал поездки по Маньчжоу-Го – марионеточному государству, в котором формально заправлял последний император Китая. Фактически это была японская колония. Однако поглощение столь огромной территории оказалось занятием весьма непростым. Местные ханьцы и маньчжуры организовали партизанское движение в Харбине. К тому же на этот регион не одно десятилетие претендовали корейцы.

А посему японцы предпринимали беспрецедентные меры предосторожности. Уже за несколько недель до приезда губернатора во всех знаковых местах – от площадей, банков и почтовых участков до крупных магазинов и популярных ресторанов – выставили кордоны солдат. Чонхо должен был застрелить губернатора во время официальной речи, на виду у тысяч зрителей и сотен офицеров. Никто не задавался вопросом, останется ли живым Чонхо после операции. Единственное, что волновало всех, – удастся ли ему исполнить свое предназначение до того, как его самого убьют. На случай, если бы он все же промахнулся, Чонхо сопровождал дублер – снайпер, недавно вступивший в движение. Парню было 26 лет. Говорил он медленно и сильно заикался. Чонхо не видел, чтобы товарищ хоть раз попал в мишень во время учебной стрельбы.

В ночь перед покушением Чонхо предложил парню отправиться на прогулку.

– Хо-х-хо-лодно же на улице, – тихо заметил «снайпер».

– Самое оно, чтобы прочистить мозги, товарищ Чо. Все лучше, чем сидеть в душной комнатушке, – сказал Чонхо, ободряюще подталкивая Чо в спину. Они прошли по центру города и вышли к небольшой поляне на берегу реки Сунгари – месту, популярному среди местных любовных парочек, которые желали уединиться. Впрочем, в этот раз, кроме них двоих, там никого не было. У Чо зуб на зуб не попадал, и он силился, подобно черепахе, втянуть шею пониже под воротник пальто. Чонхо тоже трясся, но пронизывающий холод напоминал ему о детских годах в Пхеньяне. Мороз даровал ему силы и снял беспокойство, которое овладело им после безвылазного сидения в душной комнате. Столько времени прошло, а он по-прежнему не любил оставаться в четырех стенах слишком долго.

– Вот теперь я могу дышать полной грудью. Волнуюсь по поводу завтрашнего дня, – признался Чонхо. Чо ничего не ответил. Молодой человек просто стоял, выдыхая белые облачка пара во тьму. – Только помни, что тебе вообще ничего не нужно делать, если все пойдет по плану. Если я справлюсь и меня схватят – тебе не надо приходить ко мне на помощь. Не делай ничего. Понял? – резко бросил Чонхо. Чо кивнул.

– Немногословный ты малый, – задумчиво пробурчал Чонхо. Ему не хватало теплой, жестковатой, привычной близости, которая возникла между ним и подчиненными, величавшими его «шеф». В Шанхае и Харбине не было людей, к которым он бы питал схожие чувства братства по крови, связывавшие его с Ёнгу и Вьюном. – Есть у тебя родные? – спросил он.

– Н-н-н-нет.

– А возлюбленная? Поджидает тебя дома какая-нибудь девушка?

Чо помотал головой. На вид он действительно выглядел как человек слишком незамысловатый и неброский, чтобы кто-то переживал о нем. Чонхо вздохнул.

В детстве, когда отец еще был жив, Чонхо пришлось поучаствовать в крайне странной свадьбе, которую устроили у них в деревне. Церемония была вроде бы обычной, только проходила ночью, при свете факелов. Как и всегда, на праздник созвали всю деревню. Чонхо вместе с остальными ребятишками следовал за лошадью жениха до самого дома невесты… Только в седле самого жениха в голубом одеянии и шляпе из конского волоса не было. Мужчина скончался холостым пятью годами ранее от оспы. Чтобы как-то успокоить его душу в загробном мире, родители обратились с предложением сыграть свадьбу к семье недавно ушедшей на тот свет девственницы. Родственники невесты и соседи, тихо переговариваясь между собой, уже поджидали шествие у стола, уставленного едой и вином. Все собравшиеся изображали, словно они в самом деле видят призрачных молодоженов, восхищались красотой невесты и отпускали шуточки в адрес слишком пылкого жениха. От всеобщих перешептываний самому Чонхо стало казаться, что он тоже видит девушку, заливавшуюся краской от удовольствия, и парня, силившегося не засмеяться над остротами друзей. По окончании официальной части пару проводили к брачному ложу. Односельчане потом клятвенно заверяли, что все факелы во дворе погасли, как только дверь в спальню затворилась. Это было воспринято как знак, что призраки пришлись друг другу по вкусу и теперь могли в самом деле уйти на покой. Душа, никогда не знавшая счастья брака, не была способна пересечь границу в другой мир.