Чухе Ким – Звери малой земли (страница 46)

– Ах да, вы получили письмо от директрисы? Пройдите на второй этаж. Она должна быть у себя в кабинете, – добродушно посоветовал привратник.

Луна поблагодарила его и начала пересекать залитый солнцем двор, силясь не подавать виду, что чувствует себя, как вызванная на ковер нашкодившая девчонка.

Тем временем директриса в кабинете пила кофе с посетителем: заместителем консула по фамилии Кёртис. Дама родилась и выросла в Рочестере, а Кёртис – в близлежащей Итаке. Будучи уроженцами соседних городков, они полагались друг на друга больше, чем на любого другого американца в Сеуле.

– Уверена, что наши ученицы приятно поразят вас воспитанностью, манерами и набожностью. У меня есть на примете несколько девушек, кого я бы могла рекомендовать, – проговорила директриса, ставя чашку на блюдце с чистым и непринужденным звоном. – Есть несколько очень умных девушек из менее богатых семей. Их при обычных обстоятельствах будут вынуждать выйти замуж как можно скорее. Работая с вами, они, возможно, смогут и знания применить, и стать независимыми.

Кёртис задумчиво кивнул. Он явился к подруге за советом по поводу кандидатуры нового переводчика-секретаря консульства. Прежний сотрудник скончался от туберкулеза прошлой зимой, и требовалось в ближайшее время подыскать ему замену. В миссионерских школах можно было найти и юношей на должность, но у свежеиспеченного генерального консула была навязчивая идея, что женщины будут и дешевле, и покорнее в качестве переводчиц и машинисток. Мужчины с большей вероятностью могли активно участвовать в политической борьбе то ли за коммунизм, то ли за обретение независимости Кореи, то ли и за то и за другое, вместе взятое. Его предшественник проявлял гораздо больше сочувствия к активистам. Фотографии журналиста Associated Press с протестного марша он переслал госсекретарю США и призвал администрацию Вильсона высказать четкую позицию по поводу последовавших за акцией зверств. Принципиальность дорого ему обошлась: генконсула в одночасье сняли с поста и отправили в Кантон [47].

Новоприбывший генконсул придерживался официальной линии США, которая гласила, что действовавший на полуострове режим был союзническим. Кёртис не был согласен с руководителем по ряду вопросов. Но что касается поиска переводчика, он не видел ничего страшного в том, чтобы пригласить на работу кореянку, получившую современное образование.

– Да, я был бы вам очень признателен, благодарю вас, – сказал он. Его ярко-голубые глаза светились радостью. Взгляд у него продолжал оставаться молодым, несмотря на то, что с течением времени линия рыжих волос взбиралась ему все выше на лоб, а в остальном теле уже начались сдвиги, указывающие на приближение пожилого возраста. Кёртис искал способ, чтобы подвести черту под встречей, когда в дверь тихо постучали.

– Come in, – сказала директриса по-английски. На ее лице отразилось удивление, когда в кабинет вошла прекрасная молодая кореянка, красная от волнения. – Чем могу быть вам в помощь? – Директриса перешла на неожиданно беглый и уверенный корейский. Сказывались два десятилетия, прожитые на полуострове. Кореянка, судя по виду, была также потрясена, что слышит родной язык из уст белой женщины.

– Я – мать Хисук, – ответила дама сначала по-корейски, но потом переключилась на английский. – I am here to talk about her.

– Ах да, конечно! I am sorry, now I remember[48], – заявила директриса на смеси корейского и английского.

Она приветственно поднялась навстречу вошедшей. Кёртис последовал ее примеру, слегка кивнув гостье. «Мне пора и честь знать», дал он понять директрисе красноречивым взглядом. Но она жестом предложила ему остаться и переждать эту короткую, малозначимую встречу. Кёртис подчинился.

– Садитесь, прошу вас, – сказала директриса гостье, которая смущенно проскользнула между креслом и столиком и уселась, положив белоснежные руки на лиловую юбку.

Как бывает всегда, когда нам приходится знакомиться с человеком, который, вне всяких сомнений, обладает очевидно приятной или неказистой наружностью, директрису и Кёртиса несколько ошарашила обладательница поразительной красоты. Но, будучи людьми благовоспитанными, они изобразили, словно ничего особого не заметили перед собой. Кёртис устремил взор в окно, чтобы продемонстрировать, что не хочет мешать ходу встречи. Из двора в кабинет залетал теплый ветерок, заставивший трепетать белую льняную занавеску.

– Я преподаю только в старших классах, поэтому не столь уж близко знакома с Хисук, – сообщила директриса, переходя окончательно на английский. – Но по словам ее учительницы, она очень смышленая девочка.

– Спасибо вам. – Женщина приняла добрые слова с тихим поклоном.

– Она никогда прежде не впутывалась в склоки, а потому мы тем более были удивлены тому, что она ввязалась в драку сразу с несколькими девочками. Те, кажется, дразнили Хисук, но именно она первой начала махать руками и ногами. Вы понимаете, о чем я? – поинтересовалась директриса тем суровым тоном, который она применяла против всех, без разбора: проблемных учеников, преподавателей и гостей заведения.

– Да, – смиренно ответила дама, уставившись себе в колени.

– Девочки издевались над Хисук за то, что у той нет отца. Это, конечно, ужасно, но я не могу оставлять в школе тех, кто ведет себя агрессивно.

– Вы имеете в виду, что вы собираетесь исключить Хисук из школы? – Женщина сразу возбудилась и заглянула прямо в глаза директрисы. – Но она просто ребенок. Она допустила ошибку… – Она перешла на корейский и, по всей видимости, молила о пощаде. Все еще продолжавший сидеть за столом Кёртис ощущал себя крайне неловко. Он воздержался от желания вмешаться и заявить директрисе: «Может быть, хватит уже?»

– Я понимаю, что Хисук еще слишком мала, а потому на этот раз выношу вам только предупреждение, – сказала директриса. – Но прошу вас переговорить с ней о том, что устраивать драки недопустимо. В следующий раз я уже не буду столь снисходительна.

– Спасибо, спасибо вам огромное, – проговорила женщина на английском, склоняясь в глубоком поклоне.

Имея возможность вникнуть в отдельные обрывки беседы, Кёртис теперь задавался вопросом, кем могла быть незнакомка. Она выглядела достаточно молодой, чтобы самой учиться в этой школе. И было довольно удивительно, что она говорила по-английски. Впрочем, его любопытство было частично удовлетворено: директриса спросила, где она выучила язык, и дама объяснила, что английскому ее научила тетя, которая сама когда-то училась в этой школе.

Когда гостья покинула их, директриса обратилась к Кёртису:

– Простите меня за это. Она могла бы дождаться, пока мы закончим разговор, но…

– Ничего страшного, – заверил ее Кёртис. – Кто она?

– Просто мать одной из наших учениц, – ответила директриса.

– Она выглядит слишком молодой, чтобы быть матерью. – Это замечание замконсула дополнил приподнятыми бровями. Свои мысли он не собирался держать при себе. – Она знает английский. Как вы думаете, не будет ли замужняя женщина против работы в консульстве?..

– Мистер Кёртис, она не замужем. Да и я сильно сомневаюсь, что она захочет работать переводчицей или секретарем, – отрезала директриса. Кёртис покраснел, соображая, чем это он мог ее обидеть. Директриса была его старше по меньшей мере лет на десять, и их всегда соединяли отношения исключительного уважения без намека на чувственность и с той, и с другой стороны. Но было понятно, что его интерес к незнакомке вызвал в ней оскорбленное возмущение.

– Она… Таких, как она, называют кисэн. И, по моим сведениям, весьма успешная. У ее дочери нет отца, – огласила директриса, сложив руки на коленях, словно желая подчеркнуть, что на этом обсуждение темы закончено.

Кёртис снова выглянул из окна, чтобы как-то скрыть удивление. Неожиданно его осенила мысль: если он увидит незнакомку во дворе, то стоит ли это воспринять как знак? Только знак чего именно? Этого пока он и сам не знал. Ветерок поднял с земли пелену пыли и понес ее к лазурным небесам. Кёртис уже было забеспокоился, что он тем более заденет директрису невниманием, если будет слишком долго глядеть на улицу… И тут в оконной раме возникла фигурка женщины в юбке цвета лаванды. Посреди розоватого песка она походила на путницу, пересекающую пустыню.

Ханчхоль больше уже не ожидал Ямшу у театра со своей повозкой. Теперь они каждую ночь после представления неспешно шли бок о бок до ее дома. Прогулка занимала у них почти час, но ходьба, особенно после долгих дней разъездов по городу, репетиций и выходов на сцену, нисколько не утомляла их, столь явственно ощущали они в себе пламя жизни, просто бродя по городу рука об руку. Они то и дело указывали друг другу на что-то: «Только посмотри на арки над окнами того универмага» или «Ты когда-нибудь замечал здесь эту статую?». Каких-то больших откровений в этих наблюдениях не было. И тем не менее все вокруг казалось таким важным, прелестным и запоминающимся. Когда они доходили до дома, он мягко, почти благоговейно обнимал ее, и они обменивались поцелуем.

Одной ночью, когда установилась особенно приятная погода, а луна светила необычайно ярко, Яшма прервала поцелуй и предложила:

– Не хочешь зайти к нам?

Она знала, что он уже давно об этом думал, а также и то, что он никогда бы не набрался храбрости сам задать ей этот вопрос. Она повела его за руку к своему павильону, чувствуя прилив гордости, что показывает ему, где она живет.