Чухе Ким – Звери малой земли (страница 48)

Ёнгу послушно покинул комнату и опустился на колени в самом центре оживленного двора. Работники ресторана глазели на него и шушукались о чем-то, соседи перевешивались через стены, чтобы увидеть это потешное зрелище, девушка безутешно рыдала у себя в комнатке, а верный пес, привязанный к каштану, заливался лаем, чувствуя, что с хозяином творится что-то неладное. Вокруг царил невероятный гвалт. А Ёнгу так и оставался на своем месте, вдавив голени в грязь и раскаянно опустив голову. Так он и просидел всю ночь. На следующее утро слуга попытался его уговорить отказаться от затеи, и только тут Ёнгу рухнул на землю и распластался на ней.

Наконец, отец вышел из своей комнаты, потряс жениха за плечи и заявил:

– Если обещаешь порвать с этими бандитами и в особенности с вашим коммунякой Чонхо и будешь жить и работать усердно, как честный человек…

Он так и не смог закончить свою мысль. Ему претила сама идея отдать любимую дочь такому жалкому негодяю. Но старику пришла на ум старая пословица: ни одному родителю не дано одолеть в споре собственного ребенка.

– Благодарю вас, отец, – слабо прошептал Ёнгу. – Я хорошо позабочусь о ней.

С тех пор Ёнгу полностью оставил банду. Он прекратил появляться на сходках и выполнять поручения Чонхо. Вместо этого он посвятил себя работе в ресторане. Вскоре Ёнгу управлял заведением вместо престарелого тестя, сердце которого смягчилось со временем, особенно после рождения обожаемой внучки.

У Чонхо были все основания держать злобу на Ёнгу за предательство, но ему казалось, что ничего дурного в том, чтобы отпустить друга, не было. Вьюн к тому времени также покинул шайку, заявив, что он не готов принести клятву, которую от него требовали. В действительности давать присягу было непростым решением и для Чонхо. Отказываться от нажитых пожитков было бы еще полбеды. У него за душой было не так уж и много вещей. Мёнбо продал половину своих владений, часть полученных денег раздал обездоленным, а часть приберег на финансирование их операций. Вот она, сила духа, думал на этот счет Чонхо. А вот вторая часть клятвы – быть готовым отдать жизнь во имя независимости – представлялась более проблематичной. Наблюдения вынуждали Чонхо заключить, что все активисты делились на два лагеря: тех, кому было суждено погибнуть молодыми на поле боя, и тех, кому предстояло дожить до управления государством, ведения переговоров, написания манифестов и прочих занятий. Было вполне очевидно, что Мёнбо относился ко второму лагерю, будучи человеком незаменимым. К тому же руке ученого больше подобает составлять письма и декларации, чем жать на курок пистолета. С другой стороны, уже прошло несколько лет с того момента, как Чонхо (да и Мёнбо) был вынужден признаться самому себе, что он никогда не выучится грамотно писать и читать. И он вполне сознавал, что эта слабость делала его почти негодным для великих дел. Чонхо позволял этим мыслям волнами накатывать в его голове: иногда они ревели и крушили все на своем пути, иногда затихали и складывались во вполне логичное повествование. Когда Чонхо ощущал наивысшее умиротворение, в нем зарождалась вера, что когда-нибудь – в строго определенный момент – Мёнбо обратится к нему с просьбой, которую только он один сможет исполнить.

Как-то вечером, уже после того, как Ёнгу и Вьюн оставили его, Чонхо натолкнулся на товарищей за ужином в китайском ресторанчике. Они были в том приятном состоянии подпития, всегда возникающем среди давних друзей, которые оказались в месте, окутанном душевными воспоминаниями. Это ощущение напоминает чувства, которые охватывают человека, усевшегося на траву, чтобы встретить надвигающиеся летние сумерки. Сначала ты пребываешь даже в некотором блаженстве от такого времяпрепровождения, но чем дольше тянется ночь, тем сильнее удовольствие оборачивается необъяснимой печалью. Все они были еще очень молоды, но Чонхо явственно чувствовал, что его друзья многого добились в жизни. Ёнгу был отцом дочери и ждал еще одного малыша. Вьюн умудрился накопить достаточно денег, чтобы открыть хозяйственную лавку неподалеку от заведения Ёнгу. Чонхо не тянуло ни к тому, ни к другому занятию. Но он бы ощутил полное счастье, если бы смог построить что-то совсем небольшое, но реальное вместе с Яшмой. Его ошарашила мысль, что он ее вообще не видел месяца три. Когда он был у нее в последний раз, ему показалось, что у нее появился новый мужчина, и после встречи с ней он ощутил себя хуже, чем до визита. Эту специфическую форму самоистязания он не собирался больше применять на себе.

Попрощавшись с друзьями, Чонхо отправился в одиночестве покурить и подумать на все тот же каменный мост над каналом. Облокотившись о перила, он вытащил из внутреннего кармана пиджака местами потускневший серебряный портсигар. Гравировку становилось все сложнее разобрать. Но он все же пробежался пальцами по плавным бороздкам, чтобы убедиться, что надпись по-прежнему сохранилась. Время сглаживает все, но и оно не способно стереть все подлинное.

Иногда Чонхо захаживал в низкопробные закусочные, в глубине которых ожидали женщины, готовые удовлетворить его нужды. То были не куртизанки, а рядовые шлюхи, которые за определенную сумму были готовы возлежать с кем угодно. Но они нравились ему, и он даже вожделел их. К одной совсем молоденькой девушке – ей было едва ли 18 лет – он ощущал почти братское сочувствие вперемешку с телесным влечением. Эти похождения не казались Чонхо изменой в отношении Яшмы. Так он сохранял для нее в течение продолжительного времени лучшую часть себя. Так что это можно было назвать в определенной мере испытанием веры. Чонхо поразмыслил, не сходить ли ему повидать ту девчушку. Было бы здорово оказаться в чьих-то объятиях на некоторое время. Но, потряся головой, он прогнал от себя эту мысль.

На него вдруг снизошло понимание, что он вообще никогда не говорил прямо Яшме о своих истинных чувствах. Возможно, она даже знала о его отношении к ней, но отказывалась это признать. Впрочем, столь же вероятно было и то, что она его не воспринимала в таком свете, но теперь бы осознала, что у нее постоянно было перед глазами. Когда он прибыл к ее дому, горничная сообщила, что барышня еще не возвращалась, и попросила его подождать у ворот. Он решил постоять на свежем воздухе, где ему дышалось немного легче.

На Чонхо был только зимний костюм, одна из двух его рубашек и старое пальто. Зато все было вычищено, выглажено и накрахмалено горничной Мёнбо. Никто бы не мог принять его за грязного беспризорника или бесприютного изгоя. Некоторые женщины, проходившие мимо, награждали его взглядами, полными дружелюбного любопытства, что в некоторой мере усиливало его чувство уверенности в себе. Он наконец-то был готов признаться ей во всем.

Яшма тем утром отбыла на площадку близ реки Ханган, где снимали новый фильм с ее участием. У воды было холодновато и ветрено, да и она сама себя чувствовала неважно. Между дублями партнер поинтересовался, все ли с ней в порядке.

– Я немного устала, но все будет хорошо, – ответила она.

– Сегодня слишком холодно. Сочувствую, что тебе приходится стоять здесь в одной блузочке, – отметил он с улыбкой, которой мужчины обычно хотят сказать: «Да, я беспокоюсь о тебе».

Яшме было известно, что она нравилась партнеру по фильму. И хотя она не предполагала когда-либо ответить ему взаимностью, ощущение его неизменной заинтересованности сразу придало ей новых сил.

Яшма мучилась оттого, что Ханчхоль завершил обучение в университете, но это событие не только не дало им возможность начать новую жизнь вместе, но и вскрыло новые источники беспокойства. В первую очередь неприятным сюрпризом для них обоих оказалось то, что он не смог сразу найти себе место службы. После обвала на рынке многие компании резко сократили штаты и практически никто не нанимал новых сотрудников. В ответ на объявления о пяти-десяти вакансиях выстраивались многотысячные очереди кандидатов. При этом прерогатива получения работы была за японцами, а затем уже – за прояпонскими элитами. В отсутствие семейных связей и состояния диплом оказался никчемной бумажкой. Из чувства гордости Ханчхоль также отказывался писать своим дальним родственникам в городе Андон, с которыми он не поддерживал контактов, и общаться с однокурсниками по университету – наследниками буржуазных семейств. Впрочем, что касается последних, то он держался в стороне от них не столько из чувства собственного достоинства, сколько от инстинктивного понимания, что они его не примут за своего. Чем больше Яшма пыталась утешить его, тем больше Ханчхоль держался с ней отстраненно и прохладно. Он обнаружил себя в замкнутом пространстве любви одной женщины тогда, когда он мог бы ощущать себя раскрепощенным в компании других мужчин. Яшма понимала его чувства и потому старалась не быть к нему слишком требовательной, хотя ощущение неудовлетворенности подтачивало ее с каждым новым днем.

По мнению Яшмы, все, что ему требовалось, – некоторая дистанция и работа. Тем более она возрадовалась, когда Ханчхоль наконец-то устроился работать механиком при каком-то велосипедном магазине. Ученая степень для такой должности была ни к чему, но последние несколько месяцев он только и делал, что совершенно безрезультатно рассылал резюме по десяткам разнообразных компаний и банков. Если Ханчхоль и был разочарован, то он отлично скрывал это. Годы починки собственной повозки наделили его способностью распознавать по первому взгляду любую поломку велосипеда и мгновенно устранять ее. Прошлую ночь Ханчхоль провел у Яшмы и, в частности, рассказал, как ему удалось отремонтировать велосипед начальника.