Чухе Ким – Звери малой земли (страница 41)

Лилия заплатила рикше и прошла в вестибюль, безлюдный в это время дня. Не успела она войти, как к ней с приветствиями подошла секретарь.

– Вы же госпожа Лилия? Директор Ма уже ждет вас, – поинтересовалась девушка любезно, но без поклона. – Следуйте за мной, пожалуйста.

Они прошли по темному коридору. Секретарь распахнула дверь в кабинет. Директор Ма просматривал документы за столом.

– А, госпожа Лилия, для меня честь принимать вас у себя, – сказал он, поднимаясь и почтительно кланяясь ей. Ма отличался крупной головой, блестящими глазами над весьма выразительным носом и широким лбом. Его лицо и тело все еще излучали мощную мужскую энергию человека, к которому только начала подкрадываться старость. Лилия вдруг занервничала.

– Нет-нет, это для меня честь быть вашей гостьей, – пробормотала она. Директор вышел из-за стола и, слегка поддерживая Лилию за спину, подвел ее к креслам в центре кабинета. Секретарю он приказал подать им кофе, и Лилия не без удовольствия отметила промелькнувшую обиду на лице девушки.

– Итак, госпожа Лилия, я думаю, вы догадываетесь, почему я вас пригласил сегодня, – начал Ма. – Вы – одна из лучших актрис и певиц Кореи. Я впервые услышал вас в «Мёнвольгване» года два назад. Возможно, вы вспомните меня по одному из банкетов?

Лилия покачала головой.

– Вы пели вальс, и в вашем голосе было столько глубокой чувственности. Я даже не поверил, что вам всего пятнадцать лет. – Он улыбнулся. – И с тех пор я только и мечтаю, чтобы вы выступили в «Гранд-Ориентале». На днях мне стало известно, что вы заключили контракт с театром «Чосон», где вас вынуждают играть роль, которая совершенно не соответствует вашему таланту. А потому я решил связаться с вами и узнать, не было бы вам интересно осенить своим присутствием наш театр?

Лилия покраснела, совсем позабыв, что она собиралась держаться надменно, как это умела идеально делать Дани.

Синематограф «Гранд-Ориентал» – роскошное палаццо с залом на две тысячи человек, где проходили киносеансы, варьете-шоу, танцевальные спектакли и пьесы, – был, без всяких сомнений, крупнейшим увеселительным заведением Сеула, даже более престижным, чем театр «Чосон». И именно здесь ее считали звездой.

– Талант, подобный вашему, встречается лишь раз, может быть два раза, в поколение. Я хотел бы обеспечить вам внимание, которого вы заслуживаете. Начнем с новой постановки, где у вас будет ведущая певческая роль. Возможно, «Сказание о Симчхон»[43]. Публика помешана на адаптациях средневековых романов. Они дают им более чем достаточно оснований для проявления чувств и проливания слез. И, разумеется, такие постановки без особых сложностей можно согласовать с японскими цензорами. – Директор Ма выдержал паузу. Руки он сложил домиком, кончики пальцев легко касались друг друга. – И одновременно хотел бы предложить вам записать новую пластинку. Оригинальные джазовые композиции и вальсы для вас напишет мой знакомый композитор, который учился в Токио. Как вам мое предложение?

– Я поражена, что вы такого высокого мнения о моих способностях. – Лицо Лилии залилось краской.

– Госпожа Лилия, вы обладательница безупречного голоса. – Ма снова улыбнулся. – Мне известно, что вы племянница прославленной куртизанки Ким Дани. Лет пятнадцать назад весь Сеул был у ее ног. Я хорошо помню ее… Восхитительная дама с умом и храбростью, ничем не уступающими ни одному мужчине. Но ваш триумф затмит ее известность. Я в этом уверен.

Глава 15

Ночные пташки

Весной, когда Лилии и Яшме исполнилось по 20 лет, их дом наполнился приятными хлопотами и суетой. Служившая у них на побегушках девушка постоянно носилась с записочками от одной хозяйки к другой. Сами же молодые госпожи проявляли склонность мечтательно вглядываться вдаль и неожиданно улыбаться собственным мыслям.

Называть их девушками уже нельзя было никоим образом. Большинство крестьянок их возраста уже имело одного-двух детей, а самым вожделенным куртизанкам было скорее 15, но никак не 20 лет. Однако и Лилия, и Яшма только начинали ощущать себя женщинами. Каждой из них казалось, словно она заполучила в свое распоряжение некий тайный пароль, который мог изменить все ранее известные ей правила жизни.

Хотя она ни разу не заговаривала о нем, всему дому было известно, что директор Ма был любовником Лилии. Не прошло и месяца с премьеры «Сказания о Симчхон», как он в антракте направил ей в гримерку приглашение разделить с ним ужин. Когда она покинула театр поздней ночью, у бокового входа в «Гранд-Ориентал» ее уже поджидал черный автомобиль. Ма, в изящной федоре и черном костюме с выглядывающим из кармашка пиджака белоснежным платочком, открыл ей дверцу.

– Поехали, отметим твой успех. Выбирай любое место, – сказал он, когда Лилия устроилась на пассажирском сиденье. Ее нос переполнил его аромат: свежесть одеколона в сочетании с теплым насыщенным запахом табака. – Весело бывает кататься на машине, правда же? Летом я сниму крышу, чтобы ветерок играл твоими волосами. Бесподобно освежает! – продолжил он. Она упивалась каждым его словом. Он уже давал понять, что они будут вместе и в будущем, и, рассказывая о том, что ему нравится, не забывал подумать и о том, что ей могло понравиться. «Вот что значит быть любимой», – подумалось Лилии. Никто прежде не уделял ей столько внимания, а потому она влюбилась в него прежде, чем он предложил ей стать его любовницей.

С тех пор каждый вечер ее ждал черный автомобиль, выкупленный им у французского магната, который сколотил себе состояние на золотых приисках. В большинстве случаев они предавались спешным любовным утехам прямо в машине, чтобы он успел вернуться домой к жене и трем детям. Когда это случилось с ней в первый раз, Лилии было необычайно стыдно. Они припарковались на улочке, которая купалась в приглушенном свете весеннего заката. Было нетрудно рассмотреть, что происходило в авто. Но с течением времени она осознала, что это нарушение приличий приводило его в ничуть не меньшее возбуждение, чем езда на скорости с опущенной крышей. Это было пристрастие, удовлетворения которого он не ожидал и даже не искал у жены. Лилия поняла это на инстинктивном уровне и преисполнилась гордостью, что она единственная женщина, которая могла подарить ему желаемое. Но всякий раз, когда ей удавалось уговорить его провести ночь в ее спальне и он засыпал, заключив ее в умиротворяющие объятия, Лилия забывала всю горечь и недовольство, которые она когда-либо испытывала, и сожалела по поводу тех, кому не дано ощутить такое счастье.

Было уже 10 часов вечера. Чонхо стоял у двери своего наставника, прислушиваясь к негромким голосам и клюя носом.

– …Надо поддержать крестьян-арендаторов, которые выступили против «Восточной колонизаторской компании»…

– …То есть отказываемся от Приморья? Не надо было доверяться Красной армии…

Когда Чонхо только переехал в гостевой домик Мёнбо, такие речи показались бы ему полной бессмыслицей. С тем же успехом с ним могли бы попытаться говорить на иностранном языке. У него совсем не было интереса к разучиванию навороченных слов и туманных идей. Он предпочитал оставлять место в голове для мыслей о Яшме, товарищах, еде, крыше над головой и других реальных вещах, от которых у него было тепло на душе, не болело в животе, а ноги оставались крепко стоящими на земле. А потом Мёнбо начал потихоньку вводить его в курс дела, используя те слова, которые парень как раз мог понять. «Приморье» – так русские называли Йеонхэчжу, морозную северную землю, которую корейские всадники захватили две тысячи лет назад. Корейский народ того времени составляли охотники, люди гор, воины. Своей столицей они избрали город Пхеньян, который был недалеко от деревни, где родился Чонхо. Пока молодой человек слушал эти сказы, в нем зарождалось чувство необычно болезненной тоски. Эта скорбь возникала извне и просачивалась внутрь сквозь кожу, подобно бледно-голубому сиянию луны, вою волков и хрусту снега под ногами. Дверь открылась. Вышли несколько мужчин в западных костюмах и пара женщин в традиционных корейских одеяниях. Проходя мимо, они приветствовали Чонхо легкими кивками. Их целиком занимали перешептывания друг с другом. Чонхо немного покраснел, вспоминая, насколько глубокий поклон ему отвесил Мёнбо во время их первой встречи. Революционеры громко рассуждали о ликвидации классов, но только Мёнбо относился с равным уважением ко всем, в том числе к Чонхо.

– Товарищ Чонхо, простите меня, встреча затянулась, – позвал Мёнбо, и Чонхо вошел в комнату.

Наставник не поднялся ему навстречу. Это было единственное проявление неформальности, которое он позволял себе по прошествии всех этих месяцев. Он сидел за низким столиком, на котором лежали открытая книга, листы бумаги и карандаш. Чонхо сел напротив и заглянул в книгу. Немедленно его голову покинула память обо всех значках, которые он успел выучить. Он позволил черным черточкам на бумаге обратиться в пролетающую стайку журавлей, потом – в кучки угля, разбросанные по снегу. Наконец он резко помотал головой, чтобы отогнать от себя образы, которые ему мало чем могли быть в помощь.

– Начнем с самого начала, – мягко предложил Мёнбо. – Вы же помните этот слог?..

Чонхо отправился за поиском ответа в самую глубину сознания. У него в глазах даже помутнело от напряженной мысли, но в конце концов ему удалось откопать в памяти правильный ответ: