Чухе Ким – Звери малой земли (страница 43)

И все же, когда он выехал из японского района и отправился на запад, его мысли обратились к единственной женщине, чей образ являлся ему не только во время полуночного удовлетворения слабостей. Женщине, которая удивляла его необычной значимостью для всего его бытия. Когда он в первый раз увидел Яшму у дверей театра, его охватило чувство, которое он не ощущал ни с кем другим: сильнейшее желание заговорить с ней. Одновременно Ханчхолю явственно казалось, что она также хочет переговорить с ним с глазу на глаз. Только присутствие подруги не дозволяло ей быть слишком откровенной. Между ними возникло скрытое, тонкое и оттого тем более ценное взаимопонимание, выражавшееся во взглядах украдкой и блеске во взоре. Так молодежь общается друг с другом лишь во время первых влюбленностей. Ночью после той знаменательной первой встречи он, лаская себя, испытал предельный экстаз.

Да, вначале им руководило лишь физическое влечение и любопытство, да и только. В этом он был абсолютно уверен. Тем не менее по мере того как он, став ее избранным рикшей, получил возможность лицезреть ее по нескольку раз в неделю, отношение Ханчхоля к Яшме стало особенным. Прежде ему было незнакомо подобное ощущение. С точки зрения Ханчхоля, всех людей можно было разделить на четкие категории: домочадцы, сокурсники, близкие друзья, другие рикши, клиенты, люди, с которых можно было поиметь какую-то выгоду, и так далее. К каждому человеку он относился согласно своей системе без какой-либо предвзятости. Однако его чувство к Яшме отличалось от его привычного отношения к куртизанкам, клиенткам и женщинам в целом. Она была и тем, и другим, и третьим, но выглядела и вела себя совершенно не так, как другие представительницы этих кругов людей. Ханчхоль думал о ней вне всяких категорий, просто как о Яшме.

Ханчхоль поймал себя на том, что провалился в мечтательное забытье, и вывел себя из этого состояния, резко тряхнув головой. Было уже почти пять часов. Надо было забежать домой и перекусить, чтобы наверстать сразу и обед, и ужин. Когда он заезжал во дворик перед хибаркой под соломенной крышей, где жила его семья, из двери навстречу ему выскочила мать, бросив шитье, которым она занималась с одной из его младших сестер. Вторую сестру отправили стирать белье в ручье. Скромный доход трех женщин составляли гроши, которые они получали от чистки и починки одежды рабочего люда. В лучшем случае им удавалось зарабатывать около половины суммы, которую приносил в дом Ханчхоль.

– Чего расселась? Скорее накрывай на стол, брат голодный, – резко приказала мать сестре, так и оставшейся сидеть по ту сторону распахнутой настежь двери. Девочка давно привыкла к нападкам матери, но в тот момент она выглядела особенно испуганной. После утренней трапезы во всем доме не осталось ни горстки ячменя. Будучи старшей дочерью, она была вынуждена постоянно стряпать блюда почти что из ничего, но даже ей не было под силу варганить чудеса из ниоткуда. Ханчхоль подал голос, прежде чем мать успела обрушиться на сестру с еще менее лицеприятными упреками:

– Матушка, не волнуйся обо мне. Я съел миску супа на постоялом дворе. А это на ужин. – И он протянул ей две воны. Морщинистое лицо матери сложилось в улыбку.

– Какой ты молодец, сынок! Мой первенец!

Мать уговаривала его остаться и отдохнуть, но он, покачав головой, снова вышел на дорогу со своей повозкой. Мать проявляла к нему заботу, которой его сестры совсем не удостаивались. Уже с 14 лет, когда отец покинул этот мир, она стала проявлять к сыну как новому главе семьи уважение и даже почтительный трепет. Самому же отпрыску было неуютно в присутствии матери, которая маниакально повторяла, что он потомок важного рода – на самом деле полузабытого в своей незначительности ответвления клана андонских Кимов[45]. Мать постоянно твердила сыну, что «если бы твой отец был жив, то нас бы обязательно взяли к себе его родичи…», и что «ты должен вернуть нашей семье доброе имя, ты должен исполнить свой долг…». Их клан продолжал жить и процветать в окрестностях богатого города Андон, однако его представители жили порознь еще со времен дедушки Ханчхоля. Маленькой семейке оставалось только влачить жалкое существование, ничем не лучшее, чем у крестьян, если не считать жесткого соблюдения формальных ритуалов и упования на то, что Ханчхоль поступит в университет, выбьется в люди и вытащит их всех из тисков горестной нищеты.

Солнце все еще сияло над домами, но тепло светила уже сменила прохлада, восходившая от земли, как это всегда бывает в приятные весенние вечера.

Следующим клиентом Ханчхоля оказался одетый с иголочки господин в очках в круглой оправе. Этот сударь всю дорогу до стадиона для игры в бейсбол, который недавно построили на улице Ыльчи[46], не отрываясь читал газету. Когда Ханчхоль доставил его по месту назначения, пассажир с отсутствующим взглядом выглянул из-за газеты, спрыгнул с повозки, покопался в карманах и заявил:

– Ох, а я даже и не думал, что у меня при себе только мелочь. Ты уж прости, брат.

Ханчхоль не успел хоть что-то сказать. Господин быстро сунул ему монетки в руку и скрылся в толпе. Ханчхоль сжал гроши в кулаке и – не без чувства отвращения – спрятал деньги в карман. Бывают же люди!

Следующие его часы прошли примерно в таком же духе. В половине одиннадцатого Яшма вышла из бокового входа в театр. Ханчхоль уже был в условленном месте. Как только он увидел ее, у него сразу отлегло от сердца. В театре первую неделю давали новую пьесу с Яшмой в главной роли, на этот раз – дочери из в прошлом состоятельного семейства, которой приходится стать куртизанкой, чтобы позаботиться об отце-инвалиде и тяжелобольном брате. В эту ночь на Яшме были бледно-голубой костюм с юбкой и туфельки на высоком каблуке. Голову ее украшала шляпка темно-синего цвета, дополненная лентой из шелкового атласа того же оттенка, что и костюм. Сжимая ремешок сумочки обеими руками, Яшма огляделась по сторонам в поисках чего-то – практически так же, как в начале спектакля ее героиня по прибытии в порт. Сияние от уличных фонарей собиралось в золотистые заводи у ее ног. Ханчхоль чувствовал глубокое восхищение ее очарованием. Он медленно подтащил повозку к ней, стараясь не подпасть под чары Яшмы.

Храня молчание, Яшма села с его помощью, и он на автомате направился в сторону ее дома. Казалось, что она полностью погружена в размышления, которые не имели ничего общего с Ханчхолем. Это несколько беспокоило его. В те нечастые ночи, когда Яшма, опечаленная и задумчивая, сидела тихо позади, Ханчхолю хотелось узнать, что случилось и как он мог бы исправить положение. В недавнем прошлом Яшма постоянно о чем-то весело судачила с Лилией, прекрасно сознавая, что рикша все слышит, и тем не менее не скупясь на детали о богатых любовниках, которые ухаживали за ними. Однако с того времени, когда Лилия перешла на работу в другой театр, Яшма не произнесла ни слова за всю поездку до дома. Она была заметно подавлена и предпочитала созерцать пролетающие мимо витрины магазинов, из-за стен которых всегда струился джаз, и людей, прохаживающихся под прохладным белым светом луны.

Когда они выехали на бульвар, Яшма прервала безмолвие:

– Ханчхоль, я с вами знакома уже давно, но вы ничего не рассказываете о себе.

У него возникло сильное желание застыть на месте. Он его превозмог и продолжил трусить вперед. Его сердце, впрочем, застучало быстрее вовсе не от бега.

– Даже представить себе не могу, что вас может заинтересовать в моей жизни, – глухо проговорил Ханчхоль, стараясь не выдавать свои чувства и не поворачивая голову назад.

– Все. Абсолютно все. – В его воображении глаза Яшмы светились доброжелательным любопытством. – Например, сколько вам лет.

Когда Ханчхоль сообщил ей, что ему 19 лет от роду, она вздохнула.

– Вы младше меня. Мне уже двадцать. Вы все еще учитесь по вечерам?

– Да, сударыня.

– Уверена, что вы отличник. Я могу оценить ум человека, просто заглянув ему в глаза.

Ханчхоль пытался осмыслить два момента: она видела в нем человека неглупого и она всматривалась ему в глаза. Когда это она успела заглянуть ему в лицо?

– Я следую примеру других людей. И стараюсь в меру моих способностей, – смиренно откликнулся Ханчхоль, хотя на самом деле его учитель – христианин, получивший образование в Хиросиме, – не раз хвалил его за редкостную сообразительность и прекрасную память.

– Не скромничайте, – настойчиво продолжала она. – Уверена, что если бы у вас была возможность посвятить все время учебе, то вы бы уже сдали экзамены и поступили в университет.

Ханчхоль и сам об этом задумывался сотни раз. После оплаты всех расходов по дому он с трудом наскребал деньги на вечерние курсы. В голове не укладывалось, сможет ли он вообще принять участие во вступительных экзаменах, а уж тем более оплатить обучение. Сможет ли он попасть в университет к 25–26 годам? Вопрос оставался открытым. Вместо того чтобы обсуждать свои безнадежные перспективы, он предпочел повернуть тему разговора в обратном направлении.

– Вы тоже умны, – выпалил он. Ханчхоль осознал, что сказал, когда слова уже были произнесены, и сразу понял, что он так считал с самого начала их знакомства.

– Я? – В голосе Яшмы звучало неподдельное удивление. – Почему вы так считаете?