Чудомир – От дела не отрывать! (страница 21)
— Так, — говорит, — и ем в сыром виде потому, что огонь разрушает пищу. Изменяет, — говорит, — химический и энергический состав и делает еду труднопереваримой.
Век живи, век учись! Вот она — наука! Сбила с панталыку самых толковых ребят, и будьте здоровы.
Спрашиваю после попа Эню, верно ли все это.
— Верно, — говорит, — но не знаю, какую уж веру он исповедует: то ли субботник, то ли из желтого братства, но он и хлеба не ест, а клюет зерно, как индюк. Его тетка Райна сама рассказывала попадье. Сырое клюет или размачивает в холодной воде и жует, как жвачку, сукин сын! Сохрани, боже, и помилуй!
Говорит поп и крестится, а я только глаза таращу и удивляюсь.
— Чего ты удивляешься, — встревает тут Саби Врун, — он и бузину ест, и молочай, и лютики, и все, что только попадается. На моей полосе, что возле кладбища, все межи выщипал, как осел. Да, да! Колючки были, и те как языком слизал.
— А однажды, — говорит, — увидел он, как лошади на лугу у хаджи Дончо люцерну хрупают, и его туда же потянуло. Набросился на люцерну и давай наворачивать, пока пузо не раздулось, как у цыганенка, который тыквой объелся. Чуть было не лопнул и не взорвался парень.
Растирали его, отпаивали, насилу вылечили.
— Послушай, сынок, — говорит ему тетя Деля, — да разве можно пастись наравне со скотиной?.. Пускай тебе захотелось люцерны, — ладно, но ты посоли ее немного, полей уксусом и тогда уж ешь! А так, на что это похоже?
— С тех пор, — говорит, — он уже на люцерну и не глядел. Налег на лисохвост и сразу поправился парень, волосы залоснились и борода гуще стала.
— Эх, Саби, — говорю я, — смеемся мы и труним над ним, но кто знает? Вот и я столько времени без работы; как бы не пришлось записаться в его партию. Отправимся тогда вдвоем, кооперативно, по межам и обочинам пастись. А?!
Приехал дядя Дяко из деревни Жабоквак на ярмарку жеребца продавать. Ведет его с важным видом по рядам, а жеребчик-то молодой, резвый, то выступает чинно, то вдруг голову опустит, извернется боком, взбрыкнет копытами и опять идет как ни в чем не бывало. Или встанет как вкопанный и начнет отбивать такт передней ногой, будто капельмейстер. Стоит чуть дернуть за повод, как он тотчас на дыбы; того и гляди, начнет играть в чехарду. Не конь, а змей огненный — фыркает, ржет, длинной гривой трясет, хвостом землю метет, а по коже дрожь пробегает, как у босого цыганенка на Богоявленье.
Как увидали его еще издалека лошадники, у них аж в зобу дыханье сперло, и столпились они вокруг, будто мухи на варенье налетели. Один тянется почесать по загривку, другой по морде гладит, третий треплет за ухо и, слово за слово, стали отчаянно торговаться. Какой-то толстяк с цепочкой вокруг шеи схватил дядю Дяко за руку, остальные облепили его, не продохнешь, опутали словами; он и опомниться не успел, как у него выхватили из рук повод, отсчитали пять тысячных бумажек и… забудь, что была у тебя лошадка!
Перевел дух дядя Дяко, отер шапкой пот со лба и идет по ярмарке, улыбается. Прохаживается себе и думает:
«Гм! Пять тысчонок, ого! Не грош и не два! Еще тысячу получу с торговца розовым маслом, станут шесть — как раз столько просит Ахмедага за ниву в Топкорие. Вот куплю и скажу: «Прощай, нужда!»
Сдвинул шапку набекрень дядя Дяко, пробирается сквозь толпу, крепко держит денежки в поясе и насвистывает сквозь зубы: «Ой ты, Дмитра, русокосая…»
Повстречался ему Кыне Трусишка и давай хвалить:
— Молодец, кукурузник! Молодец! Кто б мог подумать, что в этой черепушке что-то есть! Да ты, дурень, настоящий торговец! Чем не прасол! Коль у тебя котелок так здорово варит, зачем тебе нивы, зачем луга? Продай все, займись торговлей и живи-наслаждайся!
А Койчо Пуговка хлопает его по шее и кричит:
— Ай да Дячко! Силен ты, брат! По-умному сплавил лошадку толстосумам! Славно наколол их. Живи, пока не помрешь!
У дяди Дяко сердце так и растаяло от удовольствия. Собирался он было вернуться домой в тот же день, но когда получил деньги и с торговца, пораскинул умом и остался в городе.
На другой день он встал чуть свет и поспешил на ярмарку. Ходит, разглядывает, приценивается, прислушивается, как торг идет, и рассуждает про себя:
— Торговля! Я думал, бог знает какая хитрость, а на поверку — ерунда! Купи — продай, купи — продай, только и всего. Дело легче легкого, знай греби денежки.
Пока он размышлял, навстречу показался какой-то торговец верхом на коне, а конь — загляденье, ангел небесный! Выступает чинно шагом, гордо гнет дугой шею, а на ней ошейник с синими бляшками; грива подстрижена, хвост подрезан и обвязан красной ленточкой, узда вся в кисточках, а шкура лоснится, сверкает, будто свежим маслом намазанная.
Дядя Дяко, как увидел, чуть язык не проглотил. А торговец ухмыляется и окликает его:
— Эй, хозяин! Приглянулся тебе конек? В самый раз для тебя. Играет-то как — удержу нет!
Крутится дядя Дяко как привязанный вокруг жеребца, разглядывает, щупает, а про себя думает:
«И мой был почти такой, но куда ему! Этот и выше и стройнее, и поступь, и порода другие. Заполучить бы мне его, я бы так его выходил, что на осенней ярмарке все рты поразевают».
Не успел он и додумать, как ввязался в торг; сразу вокруг собрались зеваки и советчики, разгорелись страсти, стали хлопать по рукам, сторговались на скорую руку за шесть тысяч, отсчитал дядя Дяко, как во сне, шесть тысяч, взобрался на конька и поскакал домой.
Не успел он подъехать к своим воротам, как жена издали начала клясть его:
— Эй, Дяко, окаянная твоя голова, зачем ты жеребенка нашего обезобразил, а?
— Какого жеребенка, жена?
— Как какого? Сам не видишь, что ли? Нашего.
Дядя Дяко посмеивается и отвечает:
— Да разве это наш? Нашего я еще вчера продал. Это другой. Или не видишь, что он и повыше, и постройнее, и не таковский…
— О, боже! Ты рехнулся, что ли? С чего ему быть выше, стройнее и не таковскому? Он самый, наш жеребенок, только остриженный.
Что-то кольнуло дядю Дяко, он соскочил с седла и стал искоса, будто невзначай, оглядывать лошадь. Гладит и бормочет сквозь зубы:
— Гм! Бабьи бредни! Я не знаю, а она знает!
— Ты посмотри, посмотри как следует на голову, на спину, загляни в глаза! Вон видишь царапину на задней ноге; ободрался, когда прыгнул через колючую проволоку на лугу. Присядь, посмотри, если другому не веришь! Разуй буркалы!
Дядя Дяко склонился, увидел тонкую, еле заметную царапину, поднялся и схватился за голову, будто его обухом по темени ударили. Постоял немного, а потом заревел страшным голосом:
— Ти-хо! Молчи или сверну шею, как воробью!
Жена отступила на шаг и снова завела свое:
— Ты чего? За то, что я правду сказала?
— Ти-хо! Убирайся домой! Торговля не бабье дело! Я компетент, а не ты! Марш!
И, рассерженный, повел лошадь в хлев.
Казалось бы, никто в деревне так и не узнал, что дядя Дяко продал за пять и купил за шесть тысяч свою собственную лошадь, но не тут-то было! На чужой роток не накинешь платок! Попробуй! С тех пор все дразнят его компетентом. Компетент, да и только!
Так и осталось за ним это прозвище на память о ярмарке.
Танаа… Тана, милая!.. Оох, умру я, дорогая, не протяну я долго. Хорошо, что пришла навестить меня. Что ни день, ноги все слабеют, подкашиваются, и в глазах темно. А поясница, поясни-и-ица… как ни примащиваюсь, чуть только двинусь, и колет и ноет, покою не дает! Хуже нет болеть, детка, такая поганая штука болезнь! Сегодня с утра немного отпустила, полегчало мне, и так захотелось куриных пупков!.. Но кто ж мне готовить будет, кто приберет! Сам бог тебя прислал, милая, у тебя и руки ловкие, и сердце золотое. Ступай, милочка, в курятник, поймай черную курочку с белыми заушинами. Если боязно резать, снеси ее через улицу к Недю-мяснику, а по дороге купи мне ржаную булочку у Чипы, да смотри, чтоб не пригорелую. Ооох… примет ли душа, не знаю, но ты и похлебочку сготовь из потрохов, уж сколько выйдет. Старость, детка… не радость! Ноги не держат, руки — крюки, в глазах двоится, а утроба, окаянная, своего требует, да некому ее порадовать, некому ублажить. Целыми днями лежу одна-одинешенька, лежу и думаю, перебираю в уме, что было когда-то. Думаю, думаю и засыпаю. Засыпаю сама не замечаю как, а страх гложет: как бы во сне не помереть и некому будет рот мне прикрыть.
Грешницей уйду я, милая, грешницей непрощеной. Не удосужилась ни к святому Ивану сходить, ни в Бачковский монастырь, доброго дела никакого не сделала, так что прямо в смолу меня сунут проклятые дьяволы. Как-то поехали мы с твоим дядей в Дряновский монастырь, но такое у нас там гулянье да веселье пошло, что в церковь и не заглянули. В позапрошлом году дала я кило пять-шесть кукурузной муки для трапезной, горчить стала мука-то, — но кто знает, простят ли мне хоть шесть грехов за шесть-то кило.
Ооох… хвороба проклятая!.. И в животе все тянет… Вот возьми ключ, детка, отопри верхний шкафчик и подай мне темную бутылочку хлебнуть одну капельку. С утра меня скручивает, будь она неладна, и в полдень, да и вечером раза два прихватывает. Хорошо хоть ракийка помогает.
Сколько ж еще мне мучиться, Танка дорогая! Оставили меня и снохи, и дочери, и все родичи, а служанки больше трех дней у меня не задерживаются. Испущу дух, никто не услышит, никто не увидит. Чего только не говорят: будто бы я деньги припрятала, будто прижимиста я — на себя трачу, а другим не даю, мало ли чего еще? И кто только это выдумывает? Да кабы и были деньги, кто ж это стал бы раздавать свои кровные нашим молодчикам, чтоб они их на моды да на курорты тратили? Поганый народ пошел, Танка, жадность безмерная! Каждый норовит поживиться, а если не вышло, так сразу виноватых ищет. И свечку на моей могилке никто не затеплит. Хорошо, что ты не такая, милочка, любишь помогать ближнему, просто так, во имя божье, как говорится. Приберись у меня, детка, подмети, и если будешь ко мне ходить почаще, готовить мне будешь, я тебе дам зонтик, совсем новехонький. Дядя твой купил мне когда-то на пловдивской ярмарке, но такие сейчас снова в моду вошли. Раза два или три, не больше, выходила я с этим зонтиком. Моль проклятая побила его кое-где, но ведь можно заштопать и видно не будет. И сушеных груш тебе дам, милая. Зачем мне они, коли зубов нет. Оооох!.. Ничего-то мне не хочется теперь, и ничего не надо, но глаза не закрываются, как подумаешь, до чего жалко с белым светом расставаться!..