Чудомир – От дела не отрывать! (страница 23)
Пришел как-то мой молодчик, поздоровался я с ним, поднес кофе и не успел подать газету, как он уже вытащил из кармана свою и уткнулся в нее. Народу в кофейне было много, и я не мог с ним заговорить. Только когда стало посвободней, вытер я руки и подсел к нему за столик.
— Ну, дядюшка Прокопий, — спрашиваю его, — что слышно про политику? Что в газете «Единодушие» пишут?
— Хорошее пишут, дела идут неплохо. Партия растет и крепнет. Вот в деревне Голодран еще трое примкнули к нашему крылу. Если и дальше так пойдет, к осени власть наверняка будет в наших руках.
— Голодран, говоришь? А я только что прочел всю газету от начала до конца, а Голодран мне не попался. Куда я смотрел?
Встал и принес ему с прилавка мою газету. Взял он ее, поправил очки, выкатил глаза да как заорет, будто с него живьем шкуру сдирают:
— Как! Ты смеешь тащить в мой дом этот гнусный листок! Как! Ты распространяешь орган разбойников, бандитов, палачей и могильщиков Болгарии? Ка-ак?
— Да помилуй, дядюшка Прокопий, я, так сказать…
— Как! И ты еще торчишь здесь и не выкатываешься к черту? Вон! Вон! Сейчас же, сию минуту освободи мне помещение!
Вскакивает, понимаешь ли, с места, бежит домой и тащит лестницу. Приставляет ее к окну и вешает старое объявление: «Сдается внаем».
Тут я не вытерпел и говорю ему:
— Но в конце-то концов так нельзя. Нехорошо, говорю. У меня с вами договор, и двое свидетелей подтвердят, что лавка сдана мне на два года и нет у тебя причины объявление вешать. А что до газеты, то я хотел как лучше сделать, чтоб мир был между нами, а не раздоры. Для тебя, говорю, купил газету.
— Как? Я свою лавку скорей в нужник превращу, цыганам отдам, но пенчовисту — никогда! Слышал? Я этот листок, что ты принес, и щипцами не возьму! Ты понимаешь это, скотина? Вон! Вон!
И не успел я опомниться, как он дал мне пинка в зад и ну кулаками по спине молотить.
Сцепились мы было с ним, но ведь я-то негоден к строевой, санитаром служил, а он — бывший фельдфебель. Все равно что Албания против России. Отдубасил он меня на славу, и дело с концом.
Хорошо еще, Добри-медник в это время вошел и спас меня. Пришел я немного в себя, попил водички и спрашиваю:
— Послушай, Добри, скажи, чем я не угодил этому висельнику, что я напутал? За что он так зверски на меня набросился?
— Напутал ты, Тенко, и здорово напутал, — говорит. — Прокопий старый политикан; ихняя партия как потеряла власть, раскололась на две: на генчовистов и пенчовистов, и обе группы стали издавать по газете «Единодушие». Он генчовист с головы до пят, а ты подсунул ему пенчовистское «Единодушие». Надо было знать, что внести к нему в лавку такую газету все равно что впустить свинью в мечеть. Большую, очень большую ошибку ты сделал.
— Так бы сразу и сказал! Я бы хоть знал, за что мне столько тумаков досталось. Хо-о, так вот в чем дело! Так, значит, он генчовист, а? Ладно! А я вот что тебе скажу: сегодня же запишусь в пенчовисты, и будь что будет! Запишусь и членские взносы заплачу вперед за два года. Так и сделаю, можешь не сомневаться. Попадись мне теперь в руки генчовист, я ему покажу! И начну со своего Генчо. С сына начну. Два часа назад послал его, негодника, купить отрубей для кур, а его еще нет. Пусть только придет, всыплю я ему, будет помнить. Отлуплю и имя переменю. Никаких Генчо, назову Георгием! Пусть только придет!
Вот идет, обмотав шею шерстяным шарфом, гражданин Велко Великопостников, идет, торопится и рукой прижимает сверток под мышкой.
Навстречу ему — Колю Колядников.
— Куда ты, сват, так заспешил?
— Домой. Домой иду. Купил кое-что в дорогу, надо отнести.
— В дорогу? Далеко ли собрался?
— В Софию.
— В Софию? Можно ли узнать, по какому случаю?
— Из-за этого акцизного. Уволили его, вот теперь поедем хлопотать за него.
— Из-за акцизного? Неужели ты за такого мошенника будешь заступаться?
— Ну, как тебе сказать… По правде говоря, не столько ради него, сколько по своему делу. Ты ведь знаешь, что мне весной и осенью горло покоя не дает. Железы распухают, и такая боль — терпенья нет. Сколько лет собираюсь съездить в Софию вырезать гланды, но то времени нет, то денег. А сейчас кстати пришлось! К тому же — знакомый он мой, приятелями были, стал упрашивать меня, плакаться. «Только ты, браток, — говорит, — можешь провернуть это дело, и никто другой. Подбери, говорит, делегацию, организуй все как надо и выручай меня, а я…»
— Но ведь ты знаешь, что он преступный тип, взяточник и прочее?
— Знаю-то я знаю, но…
— Что — но?.. Разве это не так?
— Так, конечно, так, но нам ли наводить порядок в этом мире? Кто не крадет, кто не обманывает? А горло, браток, болит и просто душит, слюны не проглотить. Каких я только лекарств не перепробовал и отруби прикладывал — не проходит и не проходит. Дело неотложное. Мне нельзя не ехать в Софию, неужели не понимаешь?
— Ну, если говорить о неотложных делах, то и у меня такие есть. Мне уже целый год незаконно удерживают из пенсии. Писал им, и не раз, и не два — молчат как рыбы. Надо бы справиться на месте. Самому бы съездить туда и уладить, но…
— Что — но? Почему — но? Поедешь без всяких разговоров! И не один, а вместе с нами, с делегацией. Пустяковое дело! Что требуется от нас? Ничего. Собираемся, идем к министру, поторчим у него две-три минуты, а там будь что будет. Разве он обязан слушаться нас? Обязан исполнить нашу просьбу? Нет. Чего же бояться? Тебе даже говорить ничего не придется. А если нас много наберется, можешь к нему даже и не входить. Пойдешь позади, а когда все набьются к нему в кабинет, останешься в коридоре, только и всего. Кто тебя хватится? Да если и хватятся — подумаешь, какое дело! Скажешь, что тебе плохо стало, закружилась голова, и все! Для себя в конце концов поедешь, чего тут раздумывать! Собирайся и едем!
— Не знаю я… Как-то мне все-таки…
— Чего тут знать? Я со вчерашнего дня подбираю делегатов. Акцизный говорит, чем больше людей, тем лучше. Десять, двадцать — все равно. И дорогу он оплачивает, и суточные, и пей и ешь в свое удовольствие.
— Гм, так, значит, платит, говоришь? И за дорогу и суточные?.. Ах, чтоб ему провалиться!.. Посмотрю я, с женой посоветуюсь, подумаю…
Идет себе дальше гражданин Велко Великопостников, шагает со свертком под мышкой, а навстречу ему — Захарий Заговелков.
— Послушай, Велко, узнал я, что вы будто в Софию делегатами едете. Постарайся, браток, и меня к вам вписать! Устрой мне эту поездку, а? Всунь меня как-нибудь. Свояк у меня там, и не свояк, а просто чудо! Три года подряд засыпает письмами, письмо за письмом шлет: приезжай, своячок, в гости, погости у меня недельку-другую, посмотри, какой дом я себе построил и как живу. И жена у меня замечательная, и детишки, и садик, и погреб глубокий со старым винцом, копченой колбаской и рыбкой… Только тебя, пишет, мне не хватает, только тебя нет рядом. Но не тут-то было! Дорога недешево обойдется, сразу не решишься! Так ты уж, пожалуйста, прикинь, нельзя ли и мне как-нибудь к вам пристроиться. Свояк человек влиятельный, слово у него веское, может и помочь в случае чего. У них и остановимся. Повеселимся вволю!
Согласился Велко Великопостников, взял его в делегацию и пошел дальше. Уже возле дома его остановила бабушка Куна:
— Велко-о, сынок, возьмите и нашего деда! Он вам помогать будет в дороге, а заодно ему в Софии глаза полечат, ведь у него и на правый глаз бельмо садится. Вчера взяли на него свидетельство о бедности. Постарайся, сынок, устрой как-нибудь, я-то поехать не могу, а слепого и водить надо, и присматривать за ним.
Во дворе ждали еще трое. У одного было сокровенное желание купить в Софии квартиру, а у двоих других — какие-то коммерческие дела.
Дома, в гостиной, тоже собрались кандидаты в делегаты. Одни по делу, другие по службе, третьим надо было повидаться с политическими воротилами и купить что-нибудь модное для жен, а некоторым просто захотелось прокатиться за чужой счет.
На следующее утро делегаты собрались на вокзале и отправились в Софию. Ходили ли они к министру, говорили ли с ним, заступались ли за акцизного и послушал ли он их, не знаю, но обратно они целый месяц тянулись поодиночке.
Акцизный ждал, ждал и до поры до времени надеялся, что его восстановят на службе, но, видно, потерял терпение и, пораскинув умом, снял на базаре лавочку и стал торговать колбасами, суджуками и всякими копченостями. И, можно сказать, повезло человеку: лавочка его оказалась рядом с корчмой Косю Чубчика, и торговля пошла как по маслу. Живет он себе поживает, доход кой-какой имеет, но строгость соблюдает и членам делегации в долг не отпускает ни под каким видом.
С каких пор толкую: конституция великое дело, конституция прежде всего! Но никто не слушает. Коль дисциплина в крепких руках, а статьи законов исполняются и чинопочитание налицо, то и порядок будет, и плодородие, и деньжата у людей заведутся. Уж я-то знаю эти дела, что хочешь растолкую, не смотри, что у меня шапка дырявая и нужда вконец заела. Семь месяцев, батенька, и девять дней управлял я самым большим селом в округе! Такого старосты, как я, днем с огнем не найти было, не то что нонешние. Строгость была, подчинение и каждый знал свое место. А теперь? Собака лает — ветер носит. Характерности нету, личности нету и конституция не соблюдается. В загоне у нас основной закон государства. Бывало, вильнет Иван в сторону — баста! Влепишь ему штраф — и будь здоров! Пикнет Пырван — баста! Никому не давал спуску, никому никаких поблажек! Коль взялся за дело, доведи до конца. Коли гонишься за кем, загони в мышью норку, как говорится.