Чудомир – От дела не отрывать! (страница 24)
Когда я принял управление селом, пришла, к примеру сказать, повестка на имя Деню Узелка насчет изменения границ участка. Свой человек, родственник по женской линии, но это неважно. Бумага прислана, надо вручить. Нет наших, нет ваших. Все равны! Ладно, но Деню стал ловчить, прятаться, чтоб не вручили ему повестку, а, значит, отложили дело.
Посылаю рассыльного отнести повестку. Пошел он и немного погодя возвращается.
— Нет, — говорит, — его в селе. В лес уехал.
— Как так — нет? — говорю. — Как он смеет отсутствовать? Спросился он у кого, разрешение взял?
— Не спросился, но жена так сказала.
— Да я его только что видел — нес мясо домой. Килограмма полтора баранины с двумя почками. Сейчас же опять иди к нему.
Пошел рассыльный и минут через десять снова возвращается.
— Не оказалось в наличии, господин староста. И телега во дворе, и топор на колоде, а его не оказалось.
— Окажется, — говорю, — не только окажется, но и целиком покажется, когда я с другого конца возьмусь.
Знаю я наш народ насквозь, давно мне известны Узелковы плутни. Прикрикнул я на рассыльного:
— В третий раз пойдешь, в четвертый, в пятый, сто раз будешь ходить. Крутись как хочешь, но пока его не выследишь, сюда не возвращайся.
Снова пошел рассыльный, шнырял туда-сюда по садам и огородам, спрашивал, расспрашивал соседей и разузнал, что Деню дома, но прячется в овине.
— Вот и хорошо! Прекрасно! Я его прищучу и до завтрашнего утра эту повестку вручу, а там пусть все хоть в тартарары проваливается! Пусть все знают, что власть на месте, в твердых руках, и все статьи выполняются точь-в-точь.
Поскольку уже стемнело, я выставил у их дома наблюдательный пост, а ночью подучил своих людей. Одному велел поджечь овин, двоим стеречь по бокам, а сам занял позицию на груше возле дома. Все разошлись по своим местам, я забрался на грушу, прошло немного времени — баста! Поднялся дым столбом, поползли огненные языки, заполыхал овин. У Узелка сразу поднялась температура, выскочил он, как суслик из норы, и пока раздумывал, в какую сторону кинуться, мой человек встал ему поперек дороги и подал повестку. Ладно, но Узелка не зря так прозвали, умел он запутать любое дело — опять не подчинился административным органам и законной власти — и пустился со всех ног по огороду. Бежит, стало быть, без оглядки и категорически отказывается получить повестку. Он бежит, мои за ним, он бежит, мои за ним, да вдруг споткнулся и упал. Так и схватили его в Круглой роще, километрах в пяти от села. Отколошматили его по первое число, вручили повестку и заставили расписаться чернильным карандашом.
К чему я клоню? Нет наших, нет ваших! Есть только основной закон в стране, который называется конституция, и его надо соблюдать! Вильнет Иван в сторону — баста, штраф! Пикнет Пырван — баста! Все остальное ерунда!
Что ни говори, а везет нашей деревне, на редкость просто везет. Вот, например, уже месяц как у нас новый староста. Почти все у нас на этой должности перебывали, и наконец очередь дошла до Косты Лалчова. Простоват, конечно, Коста и подписываться не умеет, но дед Лулчо, рассыльный, приходится ему сродни по женской линии, так он обещал ему хотя бы половину букв показать.
Человек он вообще-то добрый, смирный, но как стал старостой — ой-ой-ой! Оса, тебе говорю, и не оса, а шершень! Так получилось, что не успели его назначить, как он поехал делегатом на съезд, а на обратном пути завернул к околийскому начальнику за инструкциями. Натаскали его там, подготовили, и когда он вернулся, то как начал штрафовать, как начал всякие приказы выдумывать — у всех волосы дыбом встали. В первую же неделю вышел приказ, чтобы все население передвигалось только по правой стороне улицы. Как тебе это понравится?
Я, ты знаешь, человек смирный, законы соблюдаю и налоги плачу регулярно, но такой приказ никакой моей возможности нету выполнить. Вот, к примеру, позавчера пошел я с торбой кукурузы на мельницу — старуха надумала замесить детишкам мамалыгу. Иду, как велено, по правой стороне, но у хаджидончовых ракит такая лужа разлилась после дождей, что ни слева, ни справа не обойдешь. Ничего не попишешь, пришлось, значит, шлепать посередине и впасть в нарушение. Дальше опять же на правой стороне свалены камни для постройки, песок, кирпичи, а вверх по улице, возле Чакыровых, дрова в поленницу сложены. А по мосту через овраг как пройти, если на нем всего одно бревно? Циркач я, что ли, ходить по правой кромке бревна? А уж если я не могу распоряжения исполнить, то как же его исполнит черная свинья Колю Дунина, чей-нибудь буйвол или Минчо Лудильщик, который вечно пьян и мотается из стороны в сторону?
Не успели мы привыкнуть к хождению по правой стороне, как окаянный издал новый приказ — чтобы каждую неделю все население нашей деревни Голый Бугор ходило в баню. Что ты на это скажешь?
Встречаю я в субботу вечером деда Дойчина Баклагу и говорю ему:
— А ну, старик, беги скорей к старухе, пусть искупает тебя, не то встретишь праздничек в клоповнике.
А он отвечает:
— Вздор все это, одно невежество. Пеленки я испачкал, что ли, чтоб меня купать? Вот застигнет меня дождь на поле и так искупает, что лучше не надо! Брось, говорит, толковать об этом, а скажи, правда ли, что наш дурак заставит нас стричься и ногти резать? А? Слышал ты про такое?
— Не слышал, но и это возможно. «Гм, ногти… но ведь ноготь нужная штука, — думаю я. — Как, к примеру, без ногтя почесаться, узел развязать, орех из скорлупы выколупать?..»
А позавчера, рассказывает мне дед Лулчо, старосту опять прихватило — раскричался на всю общину:
— Конституцию надо иметь в Голом Бугре, порядок надо водворить! Что это за гуси, гусята и всякие мелкие поколения целый день гогочут и крякают на Димовой поляне и загаживают всю гигиену! Пройти с барабаном по деревне и сообщить владельцам, чтоб загнали птицу во дворы и курятники, иначе птиц арестую до последней, а хозяев оштрафую! Слышишь, дедушка Лулчо? Сегодня же объяви в пяти местах по деревне, да посильней кричи, чтоб и глухой Станчо слышал, потому как и у него есть гуси.
Исполнил я приказ точь-в-точь, говорит дедушка Лулчо, но население у нас впало в бессознательность по таким вопросам и плюет и на законы и на приказы. Да и гусь — животное несмышленое, не понимает ни реформ, ни нововведений. Ни свет ни заря пролезли гуси под воротами и сквозь заборы, вытянули шеи и зашагали фамильярно к запретной зоне. И хоть бы шли кротко и легально, так нет — подняли гвалт на всю деревню. Услышал староста шум, но, пока надевал новую поддевку и застегивал ноговицы, Димова поляна побелела от пуха и перьев и снова погрузилась в негигиеничность…
«Ну, скотина лапчатая! — прорычал Коста. — Запомните вы, когда я был старостой в Голом Бугре!» Забегал староста, раскричался, поднял на ноги полевых сторожей, подоспели писарь и дед Лулчо, и погнали они гусей к общине, но известно, какая у гусей натура дикая — все норовят разбежаться в разные стороны, а когда сквозь стадо промчался Чолпанкин пес, многие разлетелись и пропали без вести.
Как бы то ни было, но остальных загнали в общинный двор, староста повесил на воротах замок и, важный-преважный, зашагал домой. Немного погодя как расшумелась вся эта гусиная орава, как загоготала: га, га, га… Прямо — женское собрание!
Прошло утро, прошел день, начало смеркаться. Староста упрямится и не хочет пускать гусей, а сам не знает, что с ними делать. Никто за птицей не идет, штрафовать некого, и кто хозяева — тоже не узнаешь. Мечется староста по двору, думает, гадает, а гуси гогочут вовсю и не признают ни дисциплины, ни чинопочитания. Заглянул во двор дедушка Лулчо и начал урезонивать старосту.
— Послушай, староста, — говорит Лулчо, — дело-то это… того, трудное. Были бы, к примеру сказать, козы или овцы, то по метке на ушах хоть можно было бы узнать, чьи они. А так — списков гусиных у нас нет, хозяева за ними не идут. Давай-ка выпустим их, — говорит, — а то, чего доброго, передохнут от какой-нибудь заразы или лисица ночью заберется, — хлопот не оберешься.
Коста помолчал, потянул себя за ус, еще помолчал, почесал за ухом и сказал наконец:
— Прав ты, — говорит, — дедушка Лулчо, но выпустить их так просто, на виду у всех, не годится — гусята и те нас на смех поднимут. Так вот что… я пойду на виноградник, а ты оторви незаметно две-три доски от забора, и пусть гуси будто бы по недосмотру убираются ко всем чертям, чтоб их подняло да пришлепнуло.
— Ладно, ладно, — сказал дед Лулчо, — так и сделаем. И закон, значит, не нарушен, и гуси по домам разойдутся.
Ушел староста на виноградник, а дед Лулчо отодрал от забора две доски, и гуси парочками, как пансионерки, разошлись по кривым улицам.
Вот какой случай произошел у нас с гусями и новым старостой. Ничего он, значит, не добился ни для себя, ни для общинной кассы, только деду Лулчо привалило счастье. Походил он по двору, поискал в крапиве и под бузиной, нашел с десяток гусиных яиц, еще тепленьких, положил их за пояс и, улыбаясь, как надрезанная дыня, поспешил домой, чтоб вместе с бабкой полакомиться яичницей.