Чудомир – От дела не отрывать! (страница 15)
Тодор таращит глаза и только диву дается, кивнет головой и, не говоря ни слова, встанет и пойдет к козам.
Таков был дед Рачо Чабан. Жил он как лесная птаха среди скал и долин Самодивеца, говорил мудрые слова, но в политике, законах и в выборах не понимал ничегошеньки.
И вот поди ж ты, посылают ему как-то с Тодором наказ — должен он спуститься в деревню, голосовать. Будто бы такой закон вышел, и начальство распорядилось — коли выборы проводятся, так каждый мужчина должен голосовать. Не то плати большой штраф!
Ворчал старый пастух, пыхтел, сердился, но когда прикинул, что и трех коз не хватит, чтобы заплатить штраф, быстренько собрался, надел штаны из козьей кожи, заткнул за пояс всякие мелочи, накинул бурку и с посохом на плече направился в деревню.
Спустился в деревню и даже домой не заглянул, а прежде всего завернул в общину, чтобы покончить с делом. Оттуда его послали в школу, где проводились выборы.
Вошел дед Рачо, тише воды ниже травы, снял с плеча посох и, как всякий тугой на ухо, гаркнул во все горло:
— Бог в помощь, ребятааа!
— Дай тебе, боже, дедушка Рачо! Добро пожаловать, милости просим! — отозвались двое-трое.
— Звали меня зачем-то, так мне Тодор поутру сказал. Штраф возьмут, говорит, если не приду. Деваться некуда, вот я и прибыл, а зачем звали, так и не знаю!
— Не мы тебя звали, а закон, за-кон тебя зовет, — сказал председатель комиссии.
Старик не расслышал, стоит столбом, пялит глаза по сторонам и не знает, куда девать руки.
— Голосовать тебя звали, голосовать!.. Голос подавать, старосту и советников выбирать!
— Что гришь? Про голос что-то сказал?
Председатель подошел к нему, склонился вплотную над ухом и крикнул:
— Дед Рачо, войдешь сюда, в темную комнатку, и голоснешь! Подашь голос! Понял?
— Хоо… — закивал головой старик. — Только и делов? Ради этого заставили меня полдня подметки трепать! Ну и законы! Чего только люди не выдумают! Голос, говоришь? Не пожалею, подам голос. Штраф-то не возьмете?
Забрался дед Рачо в темный уголок, прокашлялся, вытянул глею и заревел во всю мочь так, что бюллетени как пух разлетелись по всей комнате:
— Ге-ге-ге-геей!
Целиком отдал голос человек, сам чуть без голоса не остался, оглядел всех с гордым видом, закинул посох на плечо и пошел к двери.
Давным-давно было это. Теперь разве найдешь таких голосистых людей?
— Вавилония… она, Вавилония, находится в южной части Месопотамии и расположена между реками Тигр и Евфрат. Она была бедной страной. Ее жители занимались земледелием… Она, Вавилония… в ней росли только пальмы. Из их плодов делали муку, вино и уксус, а из косточек — корм для скота. Они, вавилоняне, делились на два племени: шумеров и аккадов. Они были туранского происхождения и были хорошими звездочетами. Они, вавилоняне, умели делать кирпичи…
Вы полагаете, что учитель истории Велю Тонкошеев, который расхаживает в раздумье по классу и нервно пощипывает свою редкую бородку, в самом деле слушает стоящего у доски ученика? Ничего подобного! Да и как можно думать о вавилонянах, если сегодня базарный день, а после обеда истекает срок его первого векселя?
Еще рано утром жена написала ему на бумажке, чтоб он купил масла, луку, фасоли, мыла, угля, суповую косточку, сунула ему под мышку две пары обуви, которые надо отдать в починку, и проводила до дверей.
— …Они, вавилоняне, жили недружно и постоянно воевали, — продолжает ученик. — Поэтому семиты напали на них и покорили. Потом ихний царь Хаммурапи объединил их и укрепил царство. Он привел в порядок русла рек, исправил каналы, собрал разбежавшихся жителей и дал им работу…
«…Тысячу левов на погашение векселя, — подсчитывает учитель, — три месяца не платил за квартиру, лавочнику девятьсот тридцать левов, булочнику триста сорок левов… страховка, мелкие долги, авансы из кассы…»
— …Самого великого царя вавилонян звали Навуходоносор. Он был очень богат, и у него был золотой дворец… Там были сады, которые назывались висячими… Перед воротами были крылатые быки.
«…За перелицовку костюма, за плиту на кухне, акушерке осталось заплатить… Итого двенадцать тысяч левов чистого долгу. Да, чистый долг! Вот тебе расход и приход. Какой там приход! Три месяца не платили жалованья, и кто знает, сколько еще ждать придется. Выдадут его наконец или уж совсем не будут платить? Будут или не будут платить?»
Ученик давно уже рассказал урок и отчаянно мял в руке губку, покашливая время от времени, чтобы обратить на себя внимание. Мальчишка на третьей парте кидал бумажные катышки в спину товарища впереди, другой тихонько мяукал, а на задних партах списывали друг у друга домашнее задание по алгебре. Но Велю Тонкошеев ничего не видел, ничего не слышал; он с нарастающим ожесточением шагал по комнате, продолжая одной рукой пощипывать свою редкую бороденку, а другой крепко сжимая в кармане единственную пятидесятилевовую бумажку. Ученик у доски кашлял, чихал, надеясь, что ему разрешат сесть на место, и, не дождавшись, начал рассказывать урок сначала.
Необычное поведение учителя наконец привлекло внимание класса, ученики насторожились. Все примолкли и с удивлением стали следить за учителем… Умолк и ученик, стоявший у доски.
«…То купи, другое купи, а черт знает, как это сделать на пятьдесят левов, — думает учитель. — Кило масла. Пусть не кило, а полкило. Даже пусть не масло, а смальц… Полкилограмма смальца — четырнадцать левов, мыло десять левов — двадцать четыре лева; лук и картофель — десять левов, значит — тридцать четыре лева. Полкило брынзы — четырнадцать левов, вот уже сорок восемь. А суповая косточка, яйца, фасоль… Хотя бы кило фасоли взять. Только кило, но как это сделать, если остается всего два лева, а эти разбойники продают ее по восемь левов? Тьфу! Ну и дороговизна! Безобразие!»
Учитель Велю Тонкошеев, совсем уже не владея собой, зашагал еще торопливее, с раздражением теребя бородку. Вдруг он с отчаянием взмахнул рукой, и его хриплый голос прогремел в немой тишине:
— Восемь левов кило фасоли! Скандал!
Вызванный к доске ученик в испуге отшатнулся к стене. Остальные, вытаращив глаза, с изумлением смотрели на учителя. Он опомнился, растерянно поднял голову, попытался улыбнуться, но не мог. Схватив с кафедры журнал, он хлопнул дверью и без оглядки побежал по коридору.
Щуплый, с маленькой бородкой, человечек в очках забрался на вырытую из могилы землю, одернул пиджачок, пригладил ладонью стоящие торчком волосы, прокашлялся и начал:
— Во имя отца и сына и святого духа — аминь.
Опечаленные друзья мои!
Мы собрались здесь, чтобы проводить к вечному жилищу примерного отца и супруга, нашего незаменимого друга и товарища, неутомимого общественника, преданнейшего и горячо любимого детьми учителя Костадина Тихова. Родившись в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году, он с юных лет обнаружил склонность к наукам и, несмотря на бедность, в труде и лишениях окончил местное училище. И в то время, когда перед ним открылись двери всех государственных учреждений и он мог поступить и в городскую управу, и в банк, и всюду, куда бы ни пожелал, он предпочел посвятить себя молодому поколению и принял тяжкий крест учительства. В своем заявлении министерству он даже не упомянул, в каком селении нашей родины он желает учить маленьких болгар, ибо ему это было безразлично, и потому его назначили в город Трын. Пять лет он сеял там науку и просвещение и завоевал сердца жителей, но местный правительственный депутат назначил на его место своего племянника, а покойного переместили в город Айтос. За три года работы в школе и вне ее он основал там бесплатные детские столовые и вечернюю школу, после чего сестра околийского управителя заняла его место, и его перевели в Белоградчик. Еще молодой, полный энергии и желания быть полезным народу, он работал и там не покладая рук, но был переведен в Свиленград, потому что акцизному начальнику понравилась его квартира. На следующий год мы узнали, что он учительствует где-то в деревне под Ломом. Там он попытался основать кассу взаимопомощи, но местный ростовщик оказался причиной его перевода в Кулу, где он не пробыл даже года и был вынужден посреди зимы вернуться со всей семьей в свой родной город Нова Загора. Здесь нужды в учителях не было, и ему пришлось, спасая семью от голода, заняться составлением жалоб и прошений для крестьян, но, преследуемый местными адвокатами, он снова стал искать места и был назначен учителем в Разлог. Там он заложил основы кооператива древообделочников, но местный шеф правящей партии промышлял торговлей лесоматериалами и вынудил его на следующий же год уехать в Кнежу. Оттуда нам сообщили, что его переместили в Малко Тырново, затем в Троян, Перуштицу и так далее. И вот наконец третьего дня пришла скорбная весть, что на дороге к новому месту назначения, деревне Крива Река Разградской околии, охотники нашли его почти окоченелого, от холода. В безнадежном состоянии его привезли сюда, в родной город, к близким, но было уже поздно. В три часа ночи он навсегда закрыл глаза с глубокой верой в людей и в торжество добра и правды на земле.
Безутешная мать, несчастная супруга и горемычные сироты, не рыдайте, не плачьте над открытой могилой, готовой принять и приютить его, потому что в ней он, примерный отец и супруг, незаменимый друг и товарищ, неутомимый общественник и горячо любимый детьми учитель Костадин Тихов, отдохнет, успокоится и обретет наконец долгожданную и столь желанную уверенность в завтрашнем дне.