Чон Ючжон – Хороший сын, или Происхождение видов (страница 56)

— Как ты можешь такое говорить, сволочь?

На меня посыпались удары. По левой щеке, по правой, в глаза, в нос, по губам, по подбородку. Он бил без разбору, будто я попался ему в тот момент, когда он очень хотел кого-то ударить. Он был взволнован и бил беспощадно. Мои глаза моментально опухли, я почти ничего не видел, теплая кровь залила все лицо. В разбитом рту, казалось, выпали все зубы.

Я расслабился и откинулся на спину. Я не сопротивлялся и не защищался. Чем больше ударов я получал, тем яснее становился мой разум. Беспокойство улеглось, словно все это было неправдой. Ситуация была, конечно, хуже некуда, но мне стало гораздо лучше. Страшно бьющийся пульс пришел в норму. Я чувствовал, будто получил прощение после исповеди, на которую было трудно решиться.

— Как ты можешь такое говорить, сволочь?

Хэчжин схватил меня за грудки и тряс как сумасшедший. В ушах звенело. Передо мной все плыло, его лицо сделалось размытым. Несмотря на это, я заметил — Хэчжин плакал. Он плакал, как ребенок, скривив плотно сжатые губы, покрасневшие глаза моргали, а тихий плач шел откуда-то из глубины живота.

— Зачем ты это сделал? Зачем? Дурак, что с тобой будет…

Я стиснул зубы, сдерживая плач, комом стоявщий в горле. Хэчжин плакал теперь навзрыд.

— Что с твоей жизнью… Сволочь. Что с тобой…

Хэчжин отбросил меня и повалился на бок. Избили меня, а валялся почему-то он, в изнеможении широко раскинув руки и ноги. Я закрыл глаза. Я слушал его резкие всхлипы и думал над его последними словами — Что с твоей жизнью… Что с тобой… — и закончил вместо него — …будем делать? Мне очень хотелось поверить, что он рыдает — гораздо сильнее, чем когда умер дедушка — по мне.

Я с трудом проглотил наполнившую рот кровь. Теплый сгусток медленно пополз вниз, как улитка. Кровь опустилась в желудок. В груди безнадежно вращались часовые стрелки. Тик-так. На улице стемнело, к стеклу прилипли снежинки. Вокруг было настолько тихо, что мне даже показалось, что можно услышать звук летящих снежинок. Всхлипывания Хэчжина теперь шли из груди. Через некоторое время рыдания стихли. Он лежал на полу и совсем не шевелился. Наверно, он, как и я, слушал, как падал снег.

Наше длительное молчание нарушили напольные часы в гостиной. Раз, два… шесть. Когда часы закончили свой бой, я услышал, что Хэчжин поднимается.

— Поднимайся. Надо поговорить, — сказал Хэчжин. Я поднялся и сел. Капли крови одна за другой барабанили по полу. Хэчжин встал, взял несколько влажных салфеток и протянул мне. Его волосы были насквозь мокрыми, словно он только что вышел из бассейна. Получалось, один бил и был весь мокрый от пота, другой — получал удары и был мокрый от крови. Несправедливо, конечно, но меня это не слишком волновало. Я подумал, что, может, это даже и к лучшему. Я послушно взял салфетки и заткнул ими ноздри, откуда текла кровь.

— Даю тебе два часа, — сказал Хэчжин. Я еле-еле приоткрыл опухшие веки и посмотрел на него.

— Помойся, морально подготовься и спускайся к восьми.

Выпрямив спину, я сидел прямо напротив Хэчжина. «Помыться» — это я понял, а вот «морально подготовиться» — нет. К чему это он клонит?

— Сдайся.

Я был ошарашен, казалось, голова взорвалась, будто в лоб мне неожиданно попал камень, как шестнадцать лет назад, когда брат стрельнул в меня из рогатки.

— Это лучшее решение.

Хэчжин встал, я тоже. Я смотрел в его глаза, в них до сих пор стояли слезы. Эти слезы были не из-за меня? Он рыдал не из-за меня? Не из-за того, что он меня так избил? Ему просто досадно, что я стал убийцей? Я что, заблуждался?

— Только тогда я смогу что-нибудь сделать.

Я хотел спросить его, о чем это он. Мне было любопытно, что можно сделать, когда все уже случилось. Он что, собирается нанять мне адвоката или умолять сократить срок благодаря тому, что я явился с повинной? Или до самой моей смерти будет носить мне в тюрьму передачи? Или хочет сказать, что обо всем позаботится, а ты, мол, не переживай и отправляйся в тюрьму? Это он так меня подбадривает?

— Если убежишь, все равно долго не протянешь.

Я это знаю, отлично знаю. Но что бы там ни было, хочу сам принять решение относительно своего будущего. Я искренне хотел его попросить — Умоляю, перестань.

— Главное, чтобы ты хранил молчание. Только на день закрой глаза…

— Как только ты выйдешь из дома, я сразу позвоню в полицию.

Глаза Хэчжина сузились и стали холодными. Я почувствовал, как испарились слова, которые я хотел сказать. Дыхание резко ускорилось. Температура тела подскочила.

— Ты не сможешь выйти втайне от меня. Я охраняю входную дверь, а крышу будет сторожить Хэлло.

Хэчжин протянул руку.

— Отдай бритву.

В животе бурлил нервный смех. А это еще зачем? Он что, боится, что я себя убью? В доме полно всего, чем можно перерезать себе горло, не только бритва. На крыше есть пила, а на столе — канцелярский нож. На кухне — мамин любимый немецкий нож. Захочу, могу и голыми руками свернуть себе шею. Он что, считает меня идиотом?

Я вынул из ноздрей салфетки, вытер рукой кровь и открыл ящик. Когда я протянул Хэчжину бритву, то почувствовал, что его глаза на секунду дрогнули.

— Два часа. И не больше.

Его взгляд снова стал спокойным и хладнокровным. В тихом ясном голосе звучала сталь. Это было незнакомо, но и в то же время привычно. Мне показалось, что я стою не перед Хэчжином, а перед мамой, воплотившейся в его тело. Навряд ли, конечно, но я на всякий случай проверил:

— Ты точно этого хочешь?

— Да.

Такая уверенность без капли сомнения пробирала меня до костей. Хэчжин положил бритву в карман и вышел из комнаты. Его шаги были решительными — Не ожидай, что я передумаю. Когда он спустился вниз по лестнице, у меня подкосились ноги. Я обмяк и плюхнулся на пол. Прислонясь к ножке стола, я задумался о явке с повинной. Меня, как и прежде, воротило при одной мысли об этом. Но и от побега за границу теперь тоже пришлось отказаться. Выехать из нашего района, не говоря уже об аэропорте, будет трудно. Хэчжин, который всегда держит свое слово — такой уж у него характер, — наверняка, как только я исчезну, сразу позвонит в полицию.

Нельзя сказать, чтобы я этого не предвидел, но, оказавшись перед фактом, был в замешательстве. Я бы рассмотрел явку с повинной, если бы это хоть как-то облегчило мое положение. Но какой в этом толк, если абсолютно все равно сдамся я сам или же меня арестуют. Если уж и стоит о чем задуматься, так это о тяжести вины — не моей вины, а Хэчжина. Вины за то, что он ничего не подозревал до того, как все случилось. За то, что погибла мама. Я не исключал, что Хэчжин хочет искупить эту вину, заставив меня сдаться. Или, может, он чувствует ответственность за то, что, узнав о моих деяниях, теперь в ответе за меня. Или он слишком разгневан из-за смерти мамы и моих преступлений и не может меня отпустить. А всю жалость ко мне он выплакал, и она улетучилась.

В итоге, я должен принять решение: Хэчжин или я. Ответ был ясен, но выбрать было сложно. В этом не было ничего странного — у меня еще оставались к Хэчжину чувства. Если их исключить, сделать выбор будет так же легко, как при покупке пары ботинок. Я должен прежде всего думать о практической пользе и цене. Но проблема заключалась в том, что я сейчас покупаю не обувь. Хэчжин был человеком, к которому я относился с большим сочувствием. Что я ни выберу, я буду жалеть об этом до конца жизни. Я оказался в ловушке.

Время неумолимо тикало. Стрелки часов миновали половину и приближались к семи. Я не хуже профессионального рыбака выудил из своей головы мысль, которая со вчерашнего дня плавала в моем подсознании и которую я изо всяких сил старался не поднимать со дна — Надо просто пойти и купить обувь.

Я встал. С этого момента я больше не колебался. В голове сложилась полная картинка, словно давно была запрограммирована моим подсознанием. Переменной, которую надо было принять во внимание, была лишь патрульная машина, которая регулярно объезжала наш район.

Сперва я достал из ящика вещи, от которых надо было избавиться. Сотовый мамы, ее кредитка, жемчужная сережка, ключ от двери на крыше. Я надел перчатки из латекса и бумажными салфетками стер с них свои отпечатки. Затем положил все эти вещи в карман куртки с надписью «Частный урок», которую достал из шкафа. После этого я вышел на крышу и убрал ветровку в стол под навесом. Висевшей у крана тряпкой я стер отпечатки пальцев с крана и с резиновой бочки. Перчатки бросил в гриль и сжег.

Когда я вернулся в комнату, было 7:47. Я заспешил. Из канцелярского ножа я достал лезвие и отломил от него кусочек размером с фалангу пальца. Затем вынул из книжного шкафа две купюры по 50 000 вон каждая, которые отложил на черный день. Кусочек лезвия и деньги я сложил в пакет и, герметично завязав его клейкой лентой, прикрепил у себя на бедре. Потом надел свободные спортивные штаны и рубашку в клетку. Рукава я застегивать не стал. В этот момент снизу раздался звонок в дверь.

Я остановился и прислушался. Донесся тихий звук шагов, идущих к входной двери. Затем дверь запищала и открылась. Примерно через минуту на столе зазвонил мой сотовый. Когда я нажал на кнопку, Хэчжин тихо сказал:

— Спускайся.

Хэчжин стоял у двери в мамину комнату. Прислонившись к ней спиной и скрестив руки на груди, он наблюдал, как я спускаюсь. Когда я дошел до последней ступеньки, я заметил, что в доме, кроме Хэчжина, были еще двое — мужчина с козлиными глазами и мужчина средних лет в черном пальто. Они сидели на диване в гостиной. Наверно, это их Хэчжин недавно впустил в квартиру.