Чигози Обиома – Оркестр меньшинств (страница 89)
Его размышления были такими долгими, мысли – такими искренними, что его сердце согласилось с этой идеей. А я, его чи, утвердил ее. Он должен уехать, и уехать немедленно. И именно это принесло ему мир. На следующий день он отправился на поиски кого-нибудь, кто купил бы у него запасы в магазине и арендовал помещение. Домой он вернулся удовлетворенный. Потом он позвонил дядюшке, рассказал обо всем, что с ним случилось, о том, что должен покинуть Умуахию. Дядюшку его сообщение сильно взволновало. «Я т-тебе г-говорил, не в-возвращайся к этой женщине», – снова и снова повторял он. После чего он приказал моему хозяину немедленно ехать в Абу.
Несколько дней он собирал вещи, изо всех сил стараясь не думать о Ндали и своем сыне. Когда-нибудь в будущем он вернется, но сначала он должен заново обрести свою жизнь, и тогда он потребует сына. Так он и сделает, думал он, стоя в опустевшей комнате, которая недавно была полна, а теперь в ней остался только его старый матрас на полу.
Агуджиегбе, он собирался уехать этим вечером и никогда не возвращаться. Уехать! Он сказал об этом Джамике и теперь ждал, когда придет его друг. Он простится с Джамике и уедет. Он ждал возвращения миссионера после его проповеди, чтобы тот помолился за него, прежде чем он тронется в путь со всеми своими пожитками уже в машине.
Чукву, боюсь, сейчас я должен сказать, что, после того как Джамике пришел, помолился за него, поплакал за него, обнял его, прежняя ярость, ужас, сложное чувство, которое поглощало собой все остальное, снова обуяли моего хозяина. Он не знал, что оно такое, но оно схватило его и швырнуло в пропасть, из которой его только-только извлекли. И сделало это, Эгбуну, всего лишь одно воспоминание – как будто чиркнул спичкой, а от нее потом сгорел весь дом. Воспоминание о том дне, когда он впервые спал с Ндали, и о том дне, когда она опустилась на колени во дворе и вкушала его мужское естество, пока он не перелетел кувырком через скамейку. Как они тогда оба смеялись и говорили о том, что курицы наблюдали за ними.
Иджанго-иджанго, послушай: человек вроде моего хозяина не может таким вот образом выйти из драки, его дух не может обрести успокоения. Он не может встать после полного поражения и сказать своей родне, всем, кто видел, как его вываляли в песке, всем, кто видел его унижение, не может сказать им, что теперь он обрел покой.
Эгбуну, когда он завел машину, уже почти настала полночь. Он ехал медленно, боясь, что воспламенится его груз, перебирая в памяти все собранные вещи – не забыл ли чего, все ли уложил в машину, чтобы пуститься в путь сразу же, когда будет можно. Он ехал по пустым улицам, миновал гражданский пропускной пункт, где человек посветил лучом фонарика в его машину и махнул рукой – проезжай. Наконец он доехал до аптеки.
Он остановил машину, взял спички.
«Ради тебя, Ндали, я потерял все, что имел, и только для того, чтобы ты так вот обошлась со мной? Так вот?» – сказал он. Потом он открыл машину, взял банку с керосином и вышел в темноту ночи, гораздо более черную, чем у большинства ночей.
«Ты отплатила мне злом за все, что я сделал для тебя, – сказал он, когда остановился, чтобы перевести дыхание. – Ты отвергла меня. Ты наказала меня. Бросила меня в тюрьму. Опозорила меня. Обесчестила меня».
Теперь он стоял перед зданием, а вокруг лежал мир, погруженный в тишину, если не считать церковного песнопения, доносившегося откуда-то – он не мог определить откуда.
«Теперь ты узнаешь, что такое терять. Узнаешь, Ндали, почувствуешь то, что чувствовал я».
И в этот момент в его голосе и в его сердце, Эгбуну, я видел то, что всегда – с самого начала времен – тревожило меня в человечестве. Человек может влюбиться в женщину, обнимать ее, заниматься с ней любовью, жить ради нее, произвести совместно на свет ребенка, а со временем все следы этого исчезают. Исчезают, Иджанго-иджанго! А что человек получает взамен? – спросишь ты. Может быть, робкое сомнение? Слабый гнев? Нет. Он получает внука самой ненависти, ее чудовищное семя: презрение.
Он говорил, трепеща перед тем, что собирался совершить, а я вышел из него. И сразу же на меня обрушился оглушающий гул Эзинмуо. Повсюду праздно шатались духи, или опасно свисали с крыш, или лежали на машинах, многие из них наблюдали за моим хозяином, словно их заранее осведомили о его намерениях. Я поспешил в моего хозяина и осенил его мыслью вернуться домой, или позвонить Джамике, или отправиться в путь, или уснуть. Но он не слушал меня, а голос его совести – самого мощного увещевателя – молчал. Он прошел вперед, убедился, что никто не видит его, и начал расплескивать керосин вокруг здания. Когда керосин закончился, он достал из багажника машины маленькую банку с бензином и его тоже разлил. Потом он чиркнул спичкой и кинул ее в спящее здание. Тут же вспыхнуло пламя, а он побежал к машине, завел двигатель и помчался в темноту. Он не оглядывался.
Гаганаогву, я знал, что ни один дух не будет делать попытку завладеть его телом теперь, когда появилась самая любимая еда бродячих духов: слепящий огонь. И поэтому я вышел из него, чтобы потом, когда ты спросишь меня в его последний день, я мог дать тебе полный отчет о действиях моего хозяина. Мой хозяин мчался прочь вдалеке, а я стоял перед горящим зданием. Когда он скрылся из виду, вокруг огня собралась почти дюжина духов, они летали в воздухе, как обнаженные вибрации. Поначалу я впитывал красоту этого зрелища, стоя снаружи, а нематериальные тела, минуя меня, подбирались поближе. Один из них, возбудившись до исступления, поднялся над зданием и замер в точке, через которую устремлялась вверх прямой воронкой черная спираль дыма. Другие оживленно вскрикивали, когда дым попеременно то прятал от них духа, то открывал его их взглядам.
Я наблюдал за этим, когда – я не поверил своим глазам! – увидел чи Ндали, с воплем выскочившую из горящего здания. Она сразу же увидела меня и, стремительно выплевывая слова, закричала: «Ах ты, злобный дух-хранитель вместе со своим хозяином! Посмотри, что вы сделали! Я тебе давно говорила, чтобы вы отстали от нее, но он все лез и лез, преследовал ее, пока не погубил ее жизнь. После того как она прочла его дурацкое письмо два дня назад – а она так боялась его читать, – она стала сама не своя! Начала ссориться с мужем. А в эту ночь, в эту жестокую ночь, она снова, после жаркой ссоры с ним, ушла из дома и приехала сюда…»
Чи повернулась, потому что услышала громкий пронзительный крик из здания, и тут же исчезла внутри. Я бросился за ней в пламя пожара и увидел кого-то, кажется женщину, пытающуюся встать с пола, но в этот момент горящая доска, которая была частью потолка, упала ей на спину, и от боли она потеряла сознание. Этот удар пригвоздил ее к полу. Но она снова попыталась встать, увидев, что неожиданная стена огня возникла перед ней в другом конце комнаты. Упал шкаф с лекарствами и медленно распался на отдельные деревянные полки, пожираемые огнем, а огненный обломок шкафа упал на ковер, и теперь пламя пробиралось в комнату, где находилась она. Она потрогала себя за шею, обнаружила, что капли, стекавшие по ней, это ее кровь. Только тогда она вроде бы поняла, что доска с торчащими гвоздями вонзилась в ее плоть и теперь продолжает гореть на ней. С адскими криками и с доской на спине она бросилась сквозь желтый огненный театр с его актерами в лице коленопреклоненных столов, издающих треск окон, танцующих штор, взрывающихся бутылок. Упавший кусок обожженного кирпича подтолкнул ее вперед, она добежала до двери, а когда она открыла ее, остатки сгоревшей доски упали с ее спины. Обжигающая боль поставила ее на колени, словно расстригу, вдруг вернувшегося к вере и молитве. Тут ей, кажется, пришло в голову, что лучше не вставать, и она на четвереньках поползла из аптеки, как животное, пасущееся на поле, заросшем язычками пламени.
К этому времени вокруг горящего здания собрались люди – соседи и просто прохожие. Они встретили ее с ведрами воды, облили ее, и она упала на землю, лишившись сознания.
И тогда я оставил ее там и бросился на поиски моего хозяина. Он ехал по хайвею, мчался в темноте, плакал за рулем. Он не знал, что сделал. Иджанго-иджанго, я в эту ночь много говорил об этом конкретном недостатке человека и его чи: они не в состоянии знать то, чего не видят или не слышат. А потому мой хозяин никак не мог узнать о случившемся. Он не догадывался, что Ндали, которая стояла перед его мысленным взором теперь, когда он вел машину, и Ндали, которая прежде любила его, а потом отвергла, – одно лицо. Та самая Ндали, которую он потерял. Он ничего не знал о Ндали, охваченной пламенем, о той Ндали, что лежала сейчас на земле перед тем, что прежде было ее аптекой. Он ехал, представляя ее в объятиях мужа, думая о том, что никакие его усилия не смогли вернуть ее ему. Он ехал, плача и причитая, пел мелодию оркестра меньшинств.