Чеслава Тэйваз – Хранитель. Книга 5. Горнило испытаний Великой Войны 1914-1916 годы (страница 1)

Чеслава Тэйваз

Хранитель. Книга 5. Горнило испытаний Великой Войны 1914-1916 годы

Глава 1

В канун Нового 1914 года, в Кобдо, где я, по-прежнему, исполнял должность «Сверхштатного» сотрудника при Консульском Конвое, мне вручили долгожданный Высочайший Приказ о зачислении Сотника (Поручика) Романа Унгерн-Штернберг в запас «БЕЗ МУНДИРА и ПЕНСИИ» и причислении меня к войсковому сословию по Забайкальскому казачьему войску

Радость от того, что я официально ушел в отставку, сменилась непонятной тревогой. Чувство опустошенности почему-то наполнило душу. Передо мною остро встал вопрос дальнейшего пребывания в Монголии, так как работы «по профилю», мне, уже «гражданскому» лицу, никто не предлагал. Особой «предпринимательской хваткой», имевшей место у некоторых офицеров-штабистов, я не обладал. Денежное довольствие, выплаченное при увольнении, мой единственный источник дохода, таял на глазах. Спасибо сослуживцу, поручику Борису Резухину из Консульского Конвоя, который меня по-дружески поддерживал. Но садиться на шею приятелю было стыдно. Я метался в сомнениях

В середине января 1914 года, от младших родственников: брата Константина и сводной сестры Ренаты Марии-Теодоры-Елизаветы, - с которыми у меня сложились теплые отношения, я получил через почтовую связь новогодние поздравления – ОТКРЫТКИ - это новое «рисованное» увлечение, пришедшее в Россию из Англии в конце прошлого XIX века. А в конце января через канцелярию Консульского Конвоя мне передали письмо от Фридриха из Варшавы, которому я был искренне рад, так как писал кузен нечасто

В письме он сообщал:

- в Европе, все выше поднимает голову неприкрытая, оголтелая русофобия, особенно в Германии. Здесь, в Варшаве, появились «миссионеры», выделявшиеся, даже среди наших гвардейцев, ростом и превосходной «немецкой» выправкой, открыто распространявшие, на всех публичных мероприятиях, слухи о готовности западных монархов «хоть завтра» начать войну с Россией и уже поющих победные реляции немцам. К сожалению, никто из наших, с ними даже не спорил. Слушали и молчали! У австрияков такая же ситуация и это несмотря на официальную позицию наследника Австро-Венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, который недавно, на церемонии вручения Верительных Грамот аккредитованными дипломатическими представителями заявил, что возможное столкновение Австро-Венгрии и Германии с Россией - гибельно для монархий. Противостояние открывает путь революции К сожалению, его высказывание, прозвучало «как глас вопиющего в пустыне»Роман, я подал Всеподданнейшее Прошение об увольнении от службы в связи с домашними обстоятельствами. Уповаю на благополучное его рассмотрение и надеюсь на нашу встречу в Ревеле, куда я намереваюсь уехать к родителям после завершения всех своих польских дел. Ты нужен мне С наступившим Новым 1914 годом! Храни тебя, Господь! Твой кузен Фридрих.

У меня тревожно заныло сердце от предчувствия приближавшейся Большой войны. Письмо Фридриха поставило точку в моих колебаниях. Я понял, что наступило время возвращения домой, в Россию.

Глава 2

В апреле 1914 года воинский эшелон, перевозивший одну из частей Уссурийской бригады, к новому месту дислокации, наконец-то дотащился до Ревеля. В доме Отчима, Оскара Фёдоровича фон Гойнинген-Гюне, меня встретил лишь брат Константин, работавший инженером-путейцем на Николаевской железной дороге. Сам хозяин, со слов брата, после 1907 года, смерти жены, Софи-Шарлотты, нашей матери, частенько отсутствовал. Он постоянно ездил «на воды» в Баден-Баден. Связь с домашними поддерживал только редкими письмами. О времени своего возвращения не сообщал. Константин не тосковал по Отчиму и, по-холостяцки, хозяйничал в доме.

- Роман, как хорошо, что ты вернулся. Теперь я не буду «дохнуть, как муха» от скуки после работы.

- Почему не заведешь «пассию»?

- Некогда Кстати, ты еще помнишь о нашем старом «родовом» особняке на окраине Ревеля?

- Ты о доме прадеда Отто-Рейнгольда?

- Да. Сейчас там живут родители Фридриха. Они переехали в Ревель из Дерпта.

- Константин, не знаешь: Фридрих вернулся?

- Он приехал вчера поездом. Я видел на вокзале дядю с тетей, когда они встречали его.

Лицо Константина помрачнело.

- Что-то случилось?

- Роман, боюсь, что Фридриха ты не узнаешь

- Почему?

- По-моему, он болен Душевно болен

- А тебе не показалось? Возможно, Фридрих устал в дороге – путь от Варшавы до Ревеля не близкий. Кстати, Константин, у тебя есть номер их домашнего телефона?

- Да, коммутатор 12, номер 342-976.

На следующее утро, я позвонил по полученному номеру телефона.

- Алло- раздался надтреснутый и, как мне показалось, старческий голос. Я растерялся.

- Простите я хотел бы услышать баронета Фридриха Унгерн фон Штернберг.

Наступило продолжительное молчание, а затем глухо раздалось

- СлушаюЭто я

- Фридрих! Это я, Роман! Я вчера вернулся. Ты не узнал меня? – с волнением воскликнул я.

- Узнал- ответил он равнодушным голосом.

Я сделал вид, что ничего не заметил.

- Перед отъездом из Монголии, я получил твое письмо. Ты не против сегодня встретиться?

- Не против,– его голос звучал нарочито равнодушно.- Я буду ждать тебя в 3 часа по полудню в кафе Клейн (Klein) на улице Колпи, 25.

- Хорошо, - ответил я, и мое радостное настроение испарилось

Фидрих повесил трубку. Я оторопел, услышав адрес места встречи. Неужели это то - самое, кафе, в котором, спустя 60 лет, я, Алекс Ветров, буду встречаться с Эрикой? К условленному времени, я подъехал к кафе. С волнением, отворив дверь, я увидел, похожие на прежние, из прошлой жизни, небольшие круглые столики с букетиками белых подснежников в маленьких вазочках. Они создавали уют, навевали спокойствие и воспоминания Посетителей в этот час было немного, всего человек десять, в основном, женщины с детьми. Я осмотрелся, и обратил внимание на столик напротив окна, в углу зала, за которым когда-то сидел вместе с Эрикой. Столик не пустовал. За ним, в одиночестве, расположился худой ссутулившийся поседевший мужчина. Сконцентрировав свое внимание на его лице, я с трудом узнал знакомые черты своего кузена. Еле сдерживая себя от нахлынувшего волнения, я «метнулся» к нему через весь зал.

- Фридрих!- закричал я.

Он поднял голову. В меня вперились мертвенно пустые равнодушные глаза. Губы презрительно скривились. Не отвечая на приветствие, кузен произнес:

- Роман, зачем ты так орешь, и почему так внимательно разглядываешь а меня? Ты тоже считаешь меня «душевнобольным»? - я опешил.

- Фридрих, тебе не кажется, что оскорбляешь меня? Я не смог сдержать своей радости, увидев тебя. И потом, монгольская степь – это не «будуар» польской аристократки. В степи «тихо» не разговаривают Ты, дорогой кузен, внешне немного изменился. Я тоже не стал моложе. Но разве это главное? Мы же с тобой, как у Редьярда Киплинга, «одной крови» и не только по родству, а и по дружбе?!

Фридрих надрывно закашлялся.

- Роман, знаешь, - и интонации его голоса потеплели, - я не могу спать Закрываю глаза, а передо мною лицо Аллоизы, я слышу гул Стоячей Волны и крики людей. Я стал бояться шума прибоя, вида кораблей в море и тем более совершать морские и даже речные прогулки. Я редко выхожу из дома А ты, как я вижу, спокоен и доволен жизнью Какое тебе дело до моих переживаний

Я понял, что жалеть его нельзя, давить на родственные чувства тоже нельзя, и тогда я решил немного рассказать о своей жизни после трагедии 6-летней давности

- Фридрих, после нашего расставания, когда я приехал в Забайкалье, к месту службы, то практически все свое свободное время убивал в пьянках. Как рассказывали офицеры-сослуживцы, после моего очередного «отходняка», я постоянно во время пьяных «возлияний» орал, что на наши головы сейчас упадет Стоячая Волна-Убийца. А после, в пьяном угаре, я называл каждую молоденькую девушку Даниэллой, признавался ей в своих чувствах, и насильно тащил в «нумера». Во хмелю, передо мною постоянно вставали силуэты Аллоизы, Даниэллы и твой, прости, кузен, пустой взгляд Фридрих, я не делился с сослуживцами своими переживаниями, поскольку считал их проявлением «душевной» слабости. Однако, инциденты, связанные с моими поступками под воздействием алкоголя, служили поводом к наложению командованием дисциплинарных взысканий, и негативно отражались на моем продвижении по службе. Фридрих, временами я был готов пустить себе пулю в висок Я не мог писать тебе об этомцензураи не хотел у тебя вызвать к себе чувства жалости

- А что же тебя вывело из этого состояния? Новая любовь? Или «монархический» экстаз? По твоим письмам из Монголии я понял, что ты превратился в «воинствующего» циника!

- Возможно. Но это лучше, чем постоянно жить трагическим прошлым. Фридрих, в Монголии, на войне с китайцами, я видел близко и доблесть и смерть сослуживцев-офицеров и нижних чинов, не «черни», а товарищей, казаков-разведчиков, прикрывавших своими телами меня, своего командира. Они могли бросить меня умирать, но не сделали этого. Конечно, гибель любимой – это невосполнимая утрата, Боль Сердца. Но мы же, Мужчины! Тогда, под свистом пуль, я, наверно, и стал воспринимать Смерть не как неотвратимое «зло», а как завершение очередного этапа существования, отведенного Мирозданием, моей бессмертной Душе, подготовкой ее к новому перерождению