Чернов Дмитрий – Сирены (страница 3)

— У нас только десять или пятнадцать.

— Тринадцать.

Долгая пауза. Фуд-корт шумел вокруг. Где-то позади меня — дети, разговоры, посуда. Обычный вечер. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. Что-то в моём лице, наверное, было не вполне обычным — что-то от того состояния, которое ещё не совсем ушло. Не сумасшедший, не агрессивный — просто человек, который сейчас немного не здесь.

— Хорошо, — сказала она. — Поняла вас.

Она насчитала мне тринадцать. Я потом пересчитал — в контейнере ровно тринадцать. Она нарушила правила стойки ради клиента, который вёл себя странно. Это была её маленькая доброта. Одна из тех маленьких доброт, которые случаются каждый день с людьми, которые их не замечают.

Я заметил. Запомнил.

Взял контейнер. Взял палочки и пластиковую ложку. Встал у высокого стола у окна.

Ел медленно. Том ям горячий, кислый, с галангалом — правильный, не адаптированный под местный вкус. Тот, в котором не чувствуется желание понравиться туристам. Просто — такой, какой должен быть. Пересчитал креветки ещё раз. Тринадцать.

Смотрел на фуд-корт. На семьи. На пары. На одиноких мужчин с телефонами.

Думал: я принял решение сегодня. Не одно — несколько. Съехать с маршрута к молочному и повернуть к эскалатору. Пойти вслед, не сказав слова. Написать Ирине «Буду поздно» вместо «Уже еду». Заказать тринадцать вместо десяти или пятнадцати.

Каждое решение — маленькое. По отдельности — незначительное. Вместе — они образовывали траекторию. Я видел эту траекторию. Я видел её в тот момент, у высокого стола с тринадцатью креветками.

И не остановился.

Это важно. Я хочу, чтобы было понятно: я не был слепым. Я не говорил себе «само вышло, ничего страшного, один раз». Я видел, куда ведёт то, что я делаю. Просто продолжал.

Потому что была теория. Удобная, красивая, моя.

Город знает твои желания. Нужно только дать импульс — и он услышит. Ты несёшь в себе что-то давно, что-то настоящее, что-то, чего нет дома в правильной постели с правильным матрасом. И город отвечает. Он всегда отвечает, если ты готов слышать.

Сейчас это звучит как бред. Тогда это была система. Чёткая, функциональная, как логистическая цепочка: импульс — отклик — результат. Я был хорошим логистом. Я умел выстраивать системы.

Доел том ям. Выбросил контейнер.

Вышел из «Ленты». На улице — тёмный октябрьский вечер, влажный асфальт, редкие фонари. Сел в машину. Позвонил Ирине.

— Я заехал в магазин. Задержался немного. Буду через двадцать минут.

— Хорошо, — сказала она. — Ужин почти готов.

Голос ровный, тёплый. Без вопросов.

Поехал домой. Правила дорожного движения, сигналы, перекрёстки. Всё как обычно. Город за окном — огни, дома, люди в освещённых квартирах. Он ехал рядом со мной, этот город. Я думал: он слышит. Я думал: он ответил.

Почему тринадцать — я думал об этом ещё несколько минут по дороге. Потом перестал думать.

Потом — гораздо позже, уже после всего — понял. Всю эту историю можно описать как попытку получить тринадцать, когда мир предлагает десять или пятнадцать. Требование точно своего числа — не жадность, не принцип. Просто убеждённость, что моё число — правильное, что система обязана его учесть.

Мир не устроен под твоё число.

Это я понял в фуд-корте «Ленты» — только через год после того, как стоял в этом же фуд-корте с тринадцатью креветками и думал, что город меня слышит.

Хорошая новость в том, что я всё-таки понял.

Плохая — в том, сколько это стоило.

Глава 3. Много пустого пространства

В нашей спальне была большая кровать.

Сто восемьдесят на двести, матрас «Орма» средней жёсткости с независимым пружинным блоком. Ирина выбирала три недели. Это не преувеличение — три недели она читала отзывы, сравнивала по жёсткости и гигроскопичности, смотрела видеообзоры. Я говорил «ладно, нормально» на всё, что она предлагала. В итоге она выбрала этот.

Хорошая кровать. Дорогая. Много места.

Места всегда было слишком много.

Я это понял не в ту ночь, которую сейчас описываю. Раньше — может быть, через полгода после того, как мы купили эту кровать и переехали в эту квартиру. Понял — и не назвал. Вещи, которые не называешь, существуют в каком-то промежуточном состоянии: есть, но как бы нет. Их можно обходить каждый день, не признавая их существования. Я умел это делать. Годами.

Тот вечер, который я помню — не потому что особенный, а потому что типичный. Таких вечеров было много: они складывались в недели и в месяцы, и каждый был как предыдущий, и это само по себе было проблемой, о которой никто не говорил вслух.

Мы поели молча. Ирина сделала что-то из баклажана и того, что нашлось в холодильнике — получилось нормально. Она умела из любого набора продуктов приготовить что-то съедобное. Я сказал: «Вкусно». Она сказала: «Там ещё в кастрюле». Поела сама, вымыла посуду, я вытер столешницу. Всё привычно, всё правильно. Как отлаженная цепочка поставок — каждое звено на месте, груз прибывает вовремя, никто не опаздывает.

После ужина — ноутбуки, каждый в своё. Она работала — что-то доделывала из офисного. Я читал новости, потом закрыл ноутбук. Пошёл в ванную. Вернулся. Она ещё работала.

— Я пойду, — сказал я.

— Ложись, — кивнула, не поднимая взгляда.

В спальне — темно, только ночник на её тумбочке. Лёг. Взял книгу. «Лидер без страха» — куплена три месяца назад в аэропорту Шереметьево, читана по несколько страниц в неделю. Хорошая книга. Правильная. Каждое предложение понятно. Каждый совет — логичен. Я читал и понимал всё, и не чувствовал ничего.

Она пришла через двадцать минут. Легла на свою сторону. Взяла телефон, надела один наушник — второй остался лежать на подушке, шнур свернулся петлёй. Это был её жест вежливости: один наушник — значит я рядом, слышу тебя, если что. Я знал это, но не пользовался.

Лежал. Читал.

Потом она сняла один наушник. Провела ногой по моей голени — медленно, сверху вниз. Этот жест я знал хорошо — она делала его с начала нашей совместной жизни. Не «я хочу тебя» — «я здесь, посмотри на меня».

Я сделал вид, что не заметил.

Подождал несколько секунд. Потом ещё несколько.

— Эй, — сказала она. — Ты не спишь?

— Мм? Нет, просто... нужно дочитать главу.

Она закрыла мою книгу. Пальцами ног — ловкий, привычный жест, она так делала всегда, с самого начала. Мне нравилось раньше. Я отложил книгу.

Мы целовались. Занимались сексом.

Буду писать об этом прямо, потому что иначе — значит кривить.

Это было быстро. Без лишних слов, без усилий ни с чьей стороны. Не потому что не хотели друг друга — я уже не могу сказать с уверенностью, что было с этим. Просто ритм давно устоялся, и отклоняться от него требовало каких-то усилий, которых не было. Я кончил раньше, чем должен был. Третий или четвёртый раз подряд.

Лежал потом на спине. Слышал, как она неподвижна рядом — не спит, просто лежит. Смотрит в потолок, наверное. Комната тёмная — только полоска городского света под шторой. Отсвет. Её лицо в этом свете — неподвижное, я не мог разобрать выражения.

— Прости, — сказал я. — Много работы.

Долгая пауза. Тяжёлая.

— У тебя каждый раз много работы.

Не упрёк — констатация. Она произнесла это ровно, как произносят то, что давно знают и давно приняли к сведению. Факт, занесённый в таблицу.

Я не ответил. Что тут ответить — она была права. Работа была каждый раз. Каждый раз — что-то, что давало возможность не быть здесь целиком. Звонок, который надо сделать. Письмо, которое надо дописать. Даже когда звонков не было — мысли о звонках, которые будут. Я умел заполнять пространство работой. Это был мой способ не находиться полностью там, где я находился.

Она это знала. Не говорила — знала.

Встала. Открыла тумбочку.

Я знал, что там: пачка презервативов — тех, которые мы больше не использовали, потому что она была на контрацептивах, — лубрикант и вибратор в нейтральном сером корпусе. Он появился в тумбочке полгода назад. Без разговора, без объяснений — просто оказался там однажды. Я не спросил. Она не рассказала.

Взяла вибратор. Ушла в ванную.

Дверь закрылась — не на замок. Просто закрылась.

Это различие имело значение, которое я понял не сразу. Не на замок — значит не злость. Не изоляция. Просто — граница. Вот здесь я, вот там ты. На сегодня хватит.

Через несколько секунд — звук воды из крана. Потом, под водой — низкое ровное жужжание. Ритмичное, терпеливое.

Она справлялась сама. Это было её решение — закрытая дверь, вода, жужжание. Это не было злостью на меня. Это была просто — адаптация. Человек приспосабливается к тому, что есть.