Чернов Дмитрий – Сирены (страница 2)

Не резко, не демонстративно — просто мысли потекли куда-то в сторону, и список остался на экране, а я пошёл дальше с тележкой и одним баклажаном, толкая её перед собой по широкому проходу между молочным и бакалеей. Человек с планом, у которого не было желания его выполнять.

Сейчас, когда вспоминаю это, пытаюсь найти объяснение. Усталость? Нет — я был в ровном состоянии, не измотан. Дела дома? Нет — дома не было ничего срочного, кроме ужина. Что-то в воздухе того вечера? Это уже из области мистики, которую я не признаю.

Честный ответ такой: я потерял интерес — потому что потерял. Безо всякой причины. Список из семи пунктов перестал иметь значение в тот момент, когда я положил в тележку первый. Это случалось иногда — с работой, с разговорами, с едой. Начинаешь делать что-то правильное, и в середине что-то внутри просто выключается. Не протест. Не саботаж. Выключается — и всё.

Гипермаркет в восемь вечера — это особое состояние. Не час пик: семьи с детьми уже разъехались, у школьников уроки, малышей укладывают. Не ночная пустота. Промежуток. Остаются только такие, как я — люди, которые зашли за одним, а стоят посреди молочного отдела и смотрят в пространство перед собой, не видя ничего конкретного.

Освещение в «Ленте» холодное. Белый, чуть синеватый свет — такой делает всех бледнее, немного мертвее, чем они есть. Хорошего в этом нет ничего, но привыкаешь. Запах нейтральный — торговый, холодильный, с лёгким привкусом рыбного прилавка из дальнего конца зала. Фоновая музыка из динамиков: что-то русскоязычное, текущего года, популярное — такое, что можно слышать каждый день и ни разу не запомнить слова.

Я ничего этого не замечал. Потом — вспомнил. Память работает так: в момент, когда что-то важное происходит, деталей не видишь. Потом, когда возвращаешься к этому моменту снова и снова, начинаешь видеть всё — свет, запах, музыку, ковровое покрытие на полу.

Она шла навстречу по главному проходу.

Женщина — может, двадцать пять, может, тридцать. Я плохо угадываю возраст, лица не держатся у меня в памяти. Помню: тёмные волосы, убраны резинкой небрежно — из тех причёсок, которые делаются за одну секунду и держатся плохо, несколько прядей уже выбились. Пальто нараспашку несмотря на октябрь — или тепло ей было, или просто так. В тележке одно манго.

Мы посмотрели друг на друга. Не дольше секунды — это важно. Именно не дольше. Потому что секунда — это просто столкновение взглядов. Меньше — случайность. Больше — уже что-то другое.

В этой секунде произошло что-то, для чего я не нашёл точного слова ни тогда, ни сейчас. Не флирт — флирт требует усилий, игры, намерения. Не влечение — слишком грубое слово. Что-то проще и неприятнее: решение. Взаимное, молчаливое, мгновенное. Да.

Я знаю, как это звучит. Звучит так, будто я снимаю с себя ответственность: «само получилось», «так вышло», «взгляды встретились». Нет. Я принял решение. В ту секунду. Может быть, за долю секунды. Но принял.

Третий этаж торгового центра, у кинотеатра — туалет. Я знал, что в дальней кабинке замок работает только изнутри — снаружи не запирается. Замечаешь такие детали, если бываешь в подобных местах. Замечаешь или ищешь — разница небольшая.

Она шла впереди. Я за ней. Ни одного слова — ни в молочном отделе, ни у эскалатора, ни в коридоре с синтетическим ковром.

Это было быстро. Механически. Не потому что плохо — потому что слова и усилия были бы лишними, как комментарий к действию, которое само за себя говорит. Она пахла чем-то лёгким, цитрусовым — не духами, просто кожей. Я держал её за плечи и смотрел на плитку стены перед собой. Серая, стандартная. Одна трещина шла от потолка вниз и заканчивалась на уровне моих глаз — нигде. Просто обрывалась.

Я думал о трещине. Не о ней, не о том, что происходило, — о трещине. Откуда она, когда появилась, видна ли с другой стороны. Это называется диссоциацией — мне потом объяснили. Тогда я не знал слова. Просто думал о трещине.

После — ничего. Она вышла первой. Я вышел через минуту. Стоял у раковины. Вода из крана — холодная, торговые центры экономят горячую. Мыл руки долго — дольше, чем нужно. Смотрел в зеркало на человека, который только что сделал то, что сделал.

Не вину — ноль. Не удовольствие — ноль. Не облегчение. Просто ноль. Чистый, абсолютный.

Как будто сходил по делу и вышел.

Потом стоял и думал: что это было? Не в смысле «что это означает» — в смысле физически, механически. Откуда взялась эта женщина с манго. Откуда взялся я сам в этом коридоре. Откуда взялось «да» в ту секунду в молочном отделе.

Город знает твои желания. Думаешь о чём-то достаточно долго — оно появляется. Это была моя теория. Удобная, конкретная, снимающая вопросы. Я держал внутри что-то давно — не мысль о конкретном человеке, не желание конкретного действия. Что-то более тупое: желание выключиться. Не от Ирины, не от работы — просто выключиться, побыть где-то, где нет ни одного правильного пункта из списка. И город ответил: молодая женщина с манго в тележке, которая смотрит на тебя секунду и не отводит взгляд.

Это была удобная интерпретация. Я удерживал её крепко.

Тележку с баклажаном я оставил у входа в туалет — так и стояла, никому не нужная. Остальные шесть пунктов из списка я не купил.

Дома Ирина сидела за ноутбуком — работала что-то вечернее. Подняла взгляд.

— Ты купил муку?

— Забыл.

— И баклажан?

— Да. Вот.

Поставил баклажан на стол. Фиолетовый, блестящий. Одинокий.

Она посмотрела на меня — секунду. Потом на баклажан. Кивнула и вернулась к экрану.

Что она увидела в эту секунду — я не знаю. Может быть, ничего особенного: усталый муж, забывший купить муку. Может быть — что-то ещё, что она тогда ещё не умела называть, но чувствовала. У Ирины был хороший нюх на несоответствия. Она редко говорила о них вслух — предпочитала фиксировать молча и ждать, пока картина сложится сама. Я знал об этом. В ту секунду над баклажаном — знал.

Кивнул. Ушёл переодеваться.

Из спальни слышал, как она закрыла ноутбук, встала, пошла на кухню. Звук холодильника. Потом нож о доску — ровно, методично. Она начала готовить из того, что было. Не упрекнула. Не спросила, почему только баклажан. Просто переключилась на план Б.

Это тоже был её стиль: когда что-то шло не так — не выяснять сразу, а молча адаптироваться. Удерживать ситуацию. Я ценил это тогда. Позже понял, что за этим умением — огромная усталость. Усталость от постоянного удержания.

Я разулся. Налил воды. Стоял у кухонного окна и смотрел на двор.

Думал: всё нормально. Город слышит. Я дал импульс. Он ответил.

Это была удобная теория.

Я верил в неё ещё почти год.

Глава 2. Тринадцать

На фуд-корте той же «Ленты» я заказал том ям.

Это может показаться странным — сначала секс в туалете третьего этажа, потом еда на первом. Но я был голоден. Это совершенно не связанные вещи — секс и голод, — хотя принято думать, что они как-то рифмуются. Не рифмуются. Просто — был голоден, и пахло кориандром от тайской стойки, и я встал в очередь.

Руки ещё не совсем успели прийти в норму. Я их вымыл — хорошо вымыл, долго, холодной водой, как уже рассказал. Но ощущение оставалось: не грязи, другое. Лёгкая гипервозбуждённость кожи — такое бывает после незнакомого прикосновения, когда нервные окончания ещё не знают, как классифицировать то, что произошло. Я засунул руки в карманы. Встал в очередь.

Фуд-корт «Ленты» устроен по стандарту — семь стоек в ряд, одинаковое освещение над каждой, одинаковый запах общего пространства под индивидуальными запахами кухонь. Тайская, суши, грузинская, бургеры, пицца, что-то называющееся «Домашняя кухня», кофе с выпечкой. Каждый вечер здесь одни и те же люди с одними и теми же тележками. Родители с детьми в колясках. Пожилые пары, которые едят молча, не потому что не о чем говорить, а потому что уже знают друг друга так хорошо, что слова перестали быть нужны. Одинокие мужчины с телефонами — таких было много, и я был один из них.

За тайской стойкой — женщина лет сорока пяти. Усталая, в форменном фартуке, перчатки. Лицо хорошее — не красивое, просто обычное, человеческое. Она была очень далеко от меня в тот момент, как бывают далеко люди, которые стоят в метре и при этом существуют в совершенно другом мире. У неё был свой вечер — смена заканчивалась через сколько-то часов, дома кто-то ждал или не ждал, были свои семь пунктов списка и свои незакрытые вопросы. Всё это существовало параллельно с тем, что было у меня. Никак не пересекаясь.

— Оригинальный том ям, — сказал я.

— Сколько креветок?

Меню-доска над стойкой: два варианта, десять или пятнадцать. Это был простой вопрос с двумя простыми ответами.

— Тринадцать.

Я не знаю, почему я так сказал. Психоаналитик, наверное, нашёл бы объяснение — нечётное число, несчастливое, между двумя правильными вариантами. Я просто сказал тринадцать. Первое число, которое пришло в голову.

Или — не первое. Может быть, осознанное. Может быть, это был тест: можно ли получить то, чего нет в меню, если достаточно настойчиво попросить. Я не мог тогда сказать честно. До сих пор не могу.

Женщина подняла голову. Посмотрела на меня — без раздражения, без насмешки. С тем спокойным, профессиональным терпением, с которым смотрят на людей, которые создают небольшую проблему.