Чернов Дмитрий – Рок-н-бург (страница 2)

5.

Через неделю после похорон к ним пришел дядя Коля — начальник участка, в котором работал Игорь.

— Ольга Ивановна, — сказал он, мя в руках кепку. — Соболезную. Царствие небесное. Игорь был хорошим работником.

— Был, — сказала Ольга. — Что вы хотели?

— Да вот... компенсация. Тысяча рублей. И пенсия по потере кормильца.

Ольга взяла деньги, не глядя. Сунула в карман халата.

— И еще, — дядя Коля кашлянул. — Пластинки эти... западные. Лучше бы их сдать. А то при обыске найдут — проблемы будут.

— Какие проблемы? — спросил Слава из-за спины матери.

Дядя Коля посмотрел на него — на его черные волосы, на глаза, которые уже тогда горели как у отца, — и отвел взгляд.

— Такие, — сказал он. — Сидеть можно.

— Игорь их собирал, — тихо сказала Ольга. — Мы не сдадим.

Дядя Коля ушел. Слава закрыл за ним дверь и прислонился к косяку.

— Мам, — сказал он. — Ты правда не отдашь пластинки?

— Правда, — ответила Ольга. — Это все, что от него осталось.

Она посмотрела на сына. И в первый раз за эту неделю в ее глазах появилось что-то, кроме пустоты.

— Ты на него похож, — сказала она. — Сильно.

— Я знаю, — ответил Слава.

Он пошел в свою комнату, сел на кровать, достал из кармана отцовский медиатор.

Сломанный, но не выброшенный.

Как он сам.

6.

По ночам, когда мать и Машка засыпали, Слава доставал пластинки. Ставил одну за другой, слушал, запоминал каждый аккорд, каждую паузу, каждый выдох гитариста.

Он не умел играть. У него не было инструмента. Но он учился слышать.

— Ты слышишь? — шептал он в пустоту комнаты, где когда-то сидел отец.

И комната отвечала. Скрежетом половиц, шепотом печной тяги, далеким гулом шахты, которая все еще дышала.

Слава закрывал глаза и видел себя на сцене. Под светом прожекторов. Перед тысячной толпой, которая кричит его имя.

Он знал, что это случится.

Не потому, что он был самоуверенным. А потому, что не мог иначе.

7.

Через два месяца после смерти отца Слава впервые ударил по струнам.

Гитара была самодельной — доска объявлений, которую он стащил у тети Лили из парикмахерской, струны от старой балалайки, колки из велосипедных спиц. На вид она была уродливой, звучала — еще хуже.

Но это была гитара.

Слава сидел на крыльце, прижимал инструмент к животу и перебирал струны. Звук был глухим, дребезжащим, похожим на звон консервной банки.

— Что это? — спросила Машка, высовываясь из двери.

— Гитара, — ответил Слава.

— Страшная.

— Зато моя.

Он ударил по струнам сильнее. Гитара завыла, застонала, заскрежетала — но в этом скрежете Славе послышалось что-то знакомое.

Ритм.

Тот самый, который он слышал в пластинках отца.

Он закрыл глаза и начал играть. Не мелодию — просто звуки. Грязные, неправильные, но живые.

Из дома вышла Ольга. Встала на крыльце, сложила руки на груди.

— Ты это... потише, — сказала она. — Соседи жалуются.

— Пусть жалуются, — ответил Слава, не открывая глаз. — Я играю для папы.

Ольга помолчала. Потом развернулась и ушла в дом.

Слава играл до темноты. Пока пальцы не стерлись в кровь. Пока струны не порвались. Пока Машка не вышла и не сказала:

— Слав, мама сказала иди есть.

Он отложил гитару, посмотрел на свои руки — красные, в ссадинах, в цементной пыли, которая намертво въелась в кожу.

И улыбнулся.

— Иду, — сказал он.

Глава 2. Пять лет спустя

1.

В 1987 году поселок Угольный выглядел так же, как в 1982-м. Те же кривые улочки, те же облезлые заборы, тот же памятник Ленину с отбитым носом. Даже собаки лаяли по тому же расписанию — в шесть утра, в обед и в десять вечера.

Но Слава изменился.

Из тощего черноволосого мальчишки с отцовским медиатором в кармане он вырос в долговязого парня с лицом, которое учительница литературы, Маргарита Степановна, каждый раз, когда он входил в класс, провожала долгим, тяжелым взглядом.

— Гуляшов, — говорила она. — Ты бы причесался.

Волосы у Славы были ниже плеч. Черные, как угольная пыль, они падали на лицо, закрывая глаза, и он носил их так назло всем. Назло Маргарите Степановне. Назло директору школы, который вызывал его на беседы раз в месяц. Назло всему поселку, который смотрел на него как на чумного.

Одевался Слава тоже назло. Косуха — настоящая, не подделка, отец привез из Свердловска за месяц до смерти. Черная, с медной молнией, потертая на локтях. Джинсы — варенки, сужающиеся к низу, с дырками на коленях. На поясе — цепь, которая бряцала при каждом шаге.

В поселке Угольный таких, как Слава, называли «хиппарями» и крестились при встрече.

— Гуляшов-то, Гуляшов, — шептались старухи на лавочках. — Весь в отца. Тот тоже с западной музыкой связался. И доигрался.

Слава слышал эти шепоты. Он давно научился не обращать внимания.

2.

В школе его не били. Пробовали — в восьмом классе трое из параллельного подкараулили за углом. Слава вышел из той драки с разбитой губой и сломанным носом. Но на земле остались лежать все трое.

После этого его боялись.

Не уважали — боялись. Это хуже. Уважение можно заслужить, страх — только усиливать. И Слава усиливал. Смотрел исподлобья. Не улыбался. Отвечал односложно.