Чернов Дмитрий – Рок-н-бург (страница 1)
Чернов Дмитрий
Рок-н-бург
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КОРНИ
Глава 1. Поселок Угольный
1.
Шахта дышала.
Слава знал этот звук с детства — низкий, пульсирующий гул, который поднимался из-под земли и разливался по поселку, как кровь по венам. Старики говорили, что так дышит уголь. Что у него есть свои легкие, свое сердце, свой медленный, вековой ритм.
Слава в этот ритм не верил.
Он сидел на крыльце дома, прижимая к уху старенький транзисторный приемник, и ловил «Голос Америки». Шум глушилок перекрывал половину частот, но если прижать динамик к уху и закрыть глаза, можно было услышать.
Гитара. Там, за океаном, кто-то играл на гитаре так, что у Славы перехватывало дыхание.
— Опять эту заразу слушаешь? — мать вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. — Выключи, отец придет с шахты, увидит — убьет.
— Он не придет, — ответил Слава, не открывая глаз.
— Чего?
— Сказал, сегодня в ночную. Не будет до утра.
Мать помолчала. Слава знал, что она сейчас смотрит на него — на его длинные, нестриженые волосы, на драные джинсы, на приемник, который он собрал сам из старых запчастей.
— Иди ужинать, — сказала она наконец. — Картошка стынет.
— Не хочу.
— Я не спрашиваю, хочешь или нет. Иди.
Слава вздохнул, выключил приемник и пошел в дом.
2.
Поселок Угольный стоял на угольной жиле, которую начали разрабатывать еще при царе. Триста лет люди спускались под землю, выгрызали черное золото, поднимались наверх и умирали от черной пыли в легких.
Шахта была здесь всем. Кормила, поила, одевала. И убивала — не часто, но регулярно, как часы с боем.
Дом, в котором жили Гуляшовы, стоял на окраине, у самого леса. Старый, рубленый, с покосившимся крыльцом и печкой, которую топили даже летом, потому что стены не держали тепло. Слава родился здесь, в этой комнате с низким потолком и желтыми обоями в цветочек. Здесь же, на этом самом диване, его мать кормила грудью, здесь он учился ходить, здесь впервые услышал пластинку, которую отец привез из Свердловска.
За ужином молчали. Мать — Ольга Ивановна, женщина с лицом, которое не видело улыбки уже много лет, — накладывала картошку в тарелки, не глядя. Машка — младшая, четырехлетняя, вечно капризная — ковырялась в тарелке ложкой.
— Мам, а папа придет? — спросила Машка.
— Спит он, — ответила Ольга. — Не буди.
— А почему он спит днем?
— Потому что ночью работает.
Слава жевал картошку и думал об отце. Об Игоре Гуляшове — высоком, жилистом мужике с черными от угольной пыли руками и странными, немужицкими глазами. Глаза у отца были не такими, как у других шахтеров. В них не было тупой покорности судьбе. В них горел огонь — слабый, тлеющий, но живой.
Этот огонь зажигался только в одном случае: когда отец ставил пластинку.
Игорь Гуляшов собирал пластинки. Нелегально, по частям, рискуя работой и свободой. Queen, The Beatles, Deep Purple, Led Zeppelin — названия, которые в поселке Угольный не знал никто, кроме него. По вечерам, после смены, он снимал рабочую робу, умывался до красноты, надевал чистую рубашку — и садился у проигрывателя.
— Сын, — говорил он, ставя иглу на винил. — Слушай. Это не просто музыка. Это мотор. Заводит и не останавливается.
Слава слушал.
Он не понимал слов — отец переводил как умел, коверкая английский, заменяя непонятные фразы матерными и наоборот. Но он чувствовал. Чувствовал, как гитара Ричи Блэкмора врывается в уши, как ураган, сметая все: скуку, отчаяние, тоску по чему-то большому, чего он даже не мог назвать.
Это был звук свободы.
Не той свободы, о которой говорили по телевизору — плакатной, вымороченной, похожей на обещание, которое никто не собирается выполнять. А настоящей. Когда ты делаешь что-то, потому что не можешь иначе, и плевать, что скажут соседи.
— Научу тебя играть, — пообещал отец однажды.
— Правда? — Слава поднял голову, и в глазах у него было столько надежды, что отец отвел взгляд.
— Правда. На следующую зарплату куплю гитару.
Следующей зарплаты не случилось.
3.
Игорь Гуляшов погиб в апреле 1982 года. Обвал на триста двадцатом метре. Тело не нашли — завалило породой, достать не успели, потому что могло обрушиться еще.
— Шахтерская смерть, — сказал директор шахты, пожимая руку Ольге на гражданской панихиде. — Почетная. Гордимся.
В гробу лежала пустая роба. Потому что хоронить было нечего.
Ольга стояла у гроба, и у нее было лицо, которое Слава никогда раньше не видел. Не лицо — маска. Белая, застывшая, с двумя черными дырами на месте глаз.
Машка плакала на руках у соседки.
Слава сидел на заднем ряду, сжимал в кармане сломанный медиатор — тот самый, который отец отдал ему за день до смерти, — и не плакал.
— Иди простись с отцом, — сказала кто-то из женщин, подталкивая его к гробу.
Слава не пошел.
Он сидел и смотрел на пустую робу. На медаль «За доблестный труд», приколотую к груди. На руки матери, сведенные судорогой.
И думал: «Я все равно научусь играть. Для тебя».
4.
Вечером, когда гости разошлись и Ольга уснула за столом, положив голову на сложенные руки, Слава спустился в подпол.
Здесь, между банками с соленьями и старыми тряпками, отец прятал пластинки. Слава знал это место — отец показал ему сам, за месяц до смерти.
— Если со мной что-то случится, — сказал Игорь, глядя на сына своими странными, горящими глазами, — пластинки твои. И проигрыватель. Только никому не говори. Посадят.
— За что посадят?
— За то, что слушаем не то, что надо.
Слава достал пластинку. Не глядя — на ощупь. Потом поставил на проигрыватель, опустил иглу.
Deep Purple. «Smoke on the Water».
Гитара ударила из динамиков, и Славе показалось, что дом вздрогнул. Стены, которые помнили отца, его шаги, его голос, его руки, — они загудели в ответ.
Соседи застучали по батареям.
Ольга не проснулась.
А Слава слушал и чувствовал, как звук заполняет пустоту внутри. Как двигатель заводится с пол-оборота. Как мир вокруг перестает быть серым и безнадежным.
Он знал, что будет играть.
Он не знал, что музыка спасет его не раз.
И не знал, что однажды она спасет целый город.