Чернов Дмитрий – История одного учителя (страница 2)

Он пошёл домой.

Он вышел на мост через час.

Мост был старым, деревянным, ещё довоенной постройки. Доски прогнили, кое-где зияли дыры — можно было провалиться, если не смотреть под ноги. Перила скрипели под рукой, как больные зубы. Коля смотрел под ноги — он всегда смотрел под ноги после того, как в городе начали взрываться бомбы и земля стала ненадёжной.

Снизу текла река — чёрная, тяжёлая, с маслянистыми разводами на поверхности. Когда-то, до войны, в ней купались. Коля помнил: вода была холодной, чистой, на дне виднелись камни. Теперь камней не было. Была только муть, глина и что-то ещё — то, что сбросили в реку после бомбёжек, чтобы не закапывать. Он не хотел знать, что именно.

Коля стоял, смотрел на воду и думал об отце.

Отец был на фронте уже два года. Ушёл в июне сорок первого, когда Коля ещё не понимал, что такое война. Думал — игра. Как в «Чапаева», как в «Будённого», как в те игры, где мальчишки бегали по двору с деревянными винтовками и кричали «Ура!». А потом пришла похоронка на дядю Лёшу. Потом — на соседа. Потом — на мамину подругу, у которой муж пропал без вести. И Коля понял: война — это не игра. Это когда людей забирают и они не возвращаются.

Писем от отца было мало. Приходили редко, треугольниками, сложенными из тетрадных листов. Мать плакала над каждым, крестилась, шептала что-то. Коля не плакал. Он читал и перечитывал короткие фразы: «Жив, здоров, бьём врага». «Скоро вернусь, не скучайте». «Коля, слушайся мать». Иногда отец добавлял: «Рисуй, сынок. Рисунки помогают».

Он достал тетрадь, открыл на чистой странице. Взял карандаш — огрызок, заточенный перочинным ножом, который подарил отец перед уходом. Нож был тупым, карандаш крошился, но Коля привык. Он рисовал каждый день — даже когда не хотелось, даже когда руки замерзали, даже когда мать ругалась за то, что переводит бумагу.

Он начал рисовать. Не генерала. Себя. Маленькую фигурку на мосту. Внизу — река, чёрная, тяжёлая. Над фигуркой — огромное небо, в небе — птица. Или самолёт. Или ангел. Коля не решил ещё.

Он не успел закончить.

Снизу донёсся гудок — низкий, тяжёлый, как кашель больного. Коля перегнулся через перила, чуть не выронив тетрадь. По нижнему пути, под мостом, полз военный состав — платформы с тентами, вагоны с красными крестами, открытые платформы с пушками, накрытыми брезентом. Паровоз пыхтел, выбрасывая клубы пара, колёса скрежетали по рельсам, выбрасывая искры.

Солдаты сидели на бортах, курили, кто-то махал рукой. Коля разглядел молодого парня с забинтованной головой — тот улыбался, показывая щербатые зубы. Рядом с ним — пожилой, с усами, курил трубку. Кто-то пел, кто-то просто молчал, глядя в небо. Над ними — небо, серое, низкое, как потолок.

Коля смотрел на них, и в голове щёлкнуло.

Прыгнуть.

Прыгнуть вниз, на крышу вагона. Зацепиться за поручень. Уехать. Туда, где отец. Туда, где война. Туда, где можно доказать — он не маленький, не трус, не фантазёр.

Он представил: летит вниз, ветер свистит в ушах, тетрадь выпадает из рук, страницы разлетаются, как белые птицы. Он падает на крышу вагона, боль пронзает ногу, но он терпит. Он цепляется. Он уезжает.

Он поставил ногу на перила.

Ветер ударил в лицо, холодный, злой. Сердце колотилось где-то в горле. Тетрадь выпала из рук, страницы зашелестели, как крылья. Коля успел схватить её за угол — только одну страницу вырвало, ту самую, где он рисовал себя. Лист полетел вниз, закружился над водой, упал на крышу вагона. Солдат с забинтованной головой поднял голову, увидел лист, увидел Колю.

— Эй, орёл! — крикнул он. — Слезай! Не твоя война!

Коля замер. Он смотрел на солдата, на его щербатую улыбку, на бинты, пропитанные кровью. Солдат махнул рукой — мол, давай, прыгай, если дурак. Потом засмеялся и отвернулся.

Поезд прошёл. Гудок растаял вдали.

Коля стоял на мосту один, сжимая тетрадь. Страницы дрожали в руках. Он смотрел на пустое место там, где был вырван лист, и чувствовал — пустота внутри него стала больше.

Ветер стих. Вода в реке успокоилась. Где-то далеко, за поворотом, всё ещё слышался стук колёс — удаляющийся, тихий, как воспоминание.

Он не прыгнул.

И всю дорогу домой ненавидел себя за это.

Он шёл по улицам, опустив голову, пряча глаза от прохожих. Ботинки хлюпали — подмёрзшая грязь таяла под ногами. В кармане лежал отцовский патрон — тот самый, который отец дал на прощание. Коля сжимал его в кулаке, чувствуя, как медь нагревается от тепла ладони.

Город был серым, разрушенным, но живым. Горели огни в окнах — керосиновые лампы, коптилки, иногда свечи. Пахло дымом из печных труб, квашеной капустой, мокрыми шинелями. Где-то играла гармошка — негромко, печально. Кто-то пел. Коля не разбирал слов.

Он вспомнил, как отец учил его стрелять. Не из настоящего оружия — из рогатки. «Главное, — говорил отец, — не целься долго. Целишься — боишься. А бояться некогда. Бояться — значит, проиграть». Коля тогда не понял. Теперь начинал понимать.

Дома ждала мать. Она стояла у плиты, спиной к двери, в старом халате, застиранном до дыр. От неё пахло щами и дымом. Коля вошёл тихо, хотел прошмыгнуть в комнату, но мать обернулась.

— Где был?

— Гулял.

Мать посмотрела на него долго. В её глазах была усталость — такая же, как у майора на вокзале. Она ничего не сказала, отвернулась, продолжила мешать в чугунке. Коля знал: она догадывается. Она всегда догадывается. Но молчит — потому что боится услышать правду.

— Есть будешь? — спросила она в пустоту.

— Не хочу.

— Ешь. Завтра хлеба не будет.

Коля сел за стол. Щи были жидкими, почти без капусты, с одной картофелиной на двоих. Он ел медленно, чувствуя, как мать смотрит на него — неотрывно, тревожно. И вдруг понял: она боится. Не войны — за него. Боится, что он уйдёт. Не вернётся. Что она останется одна.

— Коля, — сказала она. — Ты только не делай глупостей.

— Каких?

— Сам знаешь.

Она не договорила. Повернулась к печке, начала поправлять дрова. Её руки дрожали — то ли от холода, то ли от страха.

Он доел щи, помыл за собой тарелку, ушёл в комнату. Лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолок — старый, с трещинами, которые знал наизусть. Вот эта похожа на молнию. А эта — на карту Африки. Он рисовал эти трещины в уме, когда не мог уснуть.

Тетрадь лежала рядом. Он взял её, открыл на середине. Генерал Вишневский смотрел на него с рисунка — сильный, целый, с крыльями за спиной.

— Ты бы прыгнул? — спросил Коля шёпотом.

Генерал молчал.

— Я не прыгнул, — сказал Коля. — Я трус.

Он закрыл глаза. Перед ними стоял солдат с забинтованной головой, улыбающийся, щербатый. «Не твоя война», — сказал он. А чья же? Чья, если не его?

Генерал не ответил. Только крылья за его спиной — нарисованные, карандашные — показались Коле живыми. Почти живыми.

Он закрыл тетрадь, положил под подушку, рядом с наганом и отцовским патроном.

За окном выл ветер.

Где-то далеко гудел паровоз — или это просто казалось.

Коля закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

Может быть, завтра он решится.

Глава 2

Глава 2. Герман

Заброшенный дом стоял на окраине, за пустырём, где до войны была школа.

Сейчас школа сгорела — от неё остались только труба и груда кирпичей, похожая на братскую могилу. Коля помнил тот день: сначала свист, потом грохот, потом земля под ногами дрогнула, как живая. Он стоял на крыльце своего дома и видел, как чёрный дым поднимается над школой, как люди бегут туда, но уже поздно. Никого не спасли. Учительницу немецкую, которая работала в школе до войны, нашли под обломками через три дня. Она держала в руках указку. Коля тогда подумал: зачем ей указка? Уроков больше не будет.

Он часто вспоминал эту учительницу. Фрау Марта — так её звали. Высокая, худая, с вечно сжатыми губами и тяжёлым взглядом. Дети боялись её, хотя она никогда не кричала. Она просто смотрела — и становилось холодно. А потом война пришла в город, и фрау Марта исчезла. Говорили, что её посадили в подвал, говорили, что её расстреляли, говорили, что она сама ушла к немцам. Коля не знал правды. Знал только, что её нашли под обломками школы. С указкой в руке.

Дом уцелел чудом: стёкла выбиты, дверь сорвана с петель, крыша кое-где провалилась, но стены ещё держались. Иногда Коле казалось, что дом держится только ради него. Чтобы было куда прийти, когда станет совсем невмоготу.

Коля заходил сюда иногда. Не от любопытства — от тоски. Здесь было тихо. Не так, как дома, где мать вздыхала и молчала, а молчание было громче крика. Дома каждая половица скрипела напоминанием: отца нет, Миша на фронте, ты один за старшего. А здесь тишина была пустой, ненастоящей, как в забытом чулане. В ней можно было спрятаться. В ней можно было не притворяться.

Он заходил сюда и в прошлом году, когда пришла первая похоронка — на дядю Лёшу. И в августе, когда мать плакала по ночам, думая, что он не слышит. И в сентябре, когда в школе появился новый учитель, который смотрел на него так, будто знал что-то, чего не знал никто. Тогда Коля сидел на подоконнике и рисовал. Много. Почти всю ночь. А под утро заснул, и ему приснился генерал Вишневский — живой, настоящий, с крыльями, которые шевелились, как у птицы.

Тот сон был странным. Коля стоял на поле — огромном, чёрном, выжженном. Небо было красным, как кровь. А из земли торчали руки — мёртвые, белые, с растопыренными пальцами. Он хотел бежать, но ноги не слушались. А потом из темноты вышел генерал. Живой. Настоящий. Не нарисованный. Он положил руку Коле на плечо и сказал: «Не бойся. Я с тобой». Коля проснулся в слезах.