Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Пробуждение (страница 2)

Личный рай.

Который стоил кусочка души каждый раз.

Проекция начала гаснуть. Он не пытался удержать. Никогда не пытался — это тоже было частью правила: создавать, смотреть, отпускать.

Тишина.

Серый рассвет начинал проникать сквозь дыру в крыше.

Оливер сидел неподвижно, руки на остывших клавишах. За двадцать лет это место, этот час, этот ритм стали чем-то вроде молитвы — без бога, без слов, без ответа. Просто — присутствие.

Он убрал «Ундервуд» в мешок. Встал. Размял ноги.

Через два часа — смена в шахте.

Оливер вышел из павильона в рассветный Шахтерск.

Город просыпался — медленно, неохотно, как всегда.

Сирена молчала ещё час.

Сердце билось. 796 ударов в минуту. Ровно. Привычно. Живо.

ГЛАВА 2. СМЕНА

Марк уже был у клети, когда Оливер подошёл.

Стоял, привалившись спиной к бетонной стене, термос в руке, сигарета в зубах — хотя курить у шахты запрещалось, и все об этом знали, и никто никогда не говорил Марку. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое выглядело старше своих лет — не от усталости, а от чего-то более постоянного. Марк всегда выглядел так, будто что-то знает, что не собирается рассказывать.

— Опаздываешь, — сказал он, не оборачиваясь.

— На минуту.

— Бригадир считает по-другому.

— Бригадир ошибается.

Марк усмехнулся — коротко, одним углом рта. Протянул термос.

— Кофе. Настоящий, почти.

Оливер взял, отхлебнул. «Почти» было точным словом — горький, с привкусом чего-то синтетического, но горячий.

— Второй уровень сегодня?

— Третий. Бригадир переиграл ночью. Там засорение в штреке семь, нужны руки.

Клеть лязгнула, двери открылись. Они вошли вместе с ещё шестью шахтёрами — молчаливыми, как и все молчаливы в начале смены. Спуск был долгим, тесным, с запахом машинного масла и сырости.

Марк стоял рядом, смотрел в стену клети.

— Слышал про Клауса Верна? — спросил он тихо.

— Нет.

— Забрали вчера вечером. С семьёй.

— С семьёй?

— Со всей. Жену, детей. Говорят — нашли машинку. Старую, ещё довибрационную. Он прятал в подвале.

Оливер смотрел в стену клети и думал о том, что видел вчера с улицы.

— Идиот, — сказал Марк, не с осуждением. — Хранить машинку дома. В наше время.

— Может, не мог выбросить.

— Это не оправдание.

— Нет. Не оправдание.

Клеть остановилась. Двери открылись на третий уровень — темнота, запах породы, далёкий гул вентиляторов.

Работа на третьем уровне была тяжёлой и простой одновременно.

Просто — потому что тело давно знало, что делать, и делало само, без участия головы. Кирка, лопата, носилки. Порода поддавалась или не поддавалась. Жилы тонера светились в темноте слабым серым блеском — «сырец», необработанный, мутный.

Тяжёлой — потому что третий уровень был старым. Крепи здесь стояли ещё довибрационные, кое-где подгнившие. Порода над головой иногда постанывала — тихо, почти неслышно, но Оливер слышал.

Часа через три Марк выпрямился, потянул спину.

— Перекур.

— Ты не куришь под землёй.

— Я отдыхаю. Это другое.

Они сели у стены штрека. Марк достал флягу — вода, тёплая, с привкусом металла.

Некоторое время молчали.

— Ты давно в Шахтерске? — спросил Марк.

Оливер посмотрел на него.

— Ты знаешь сколько.

— Всю жизнь, да. — Марк покрутил флягу в руках. — Никогда не хотел уйти?

— Куда?

— Не знаю. Центр-Спираль. Там, говорят, по-другому.

— Служащие работают на Правление.

— А мы нет?

Оливер промолчал.

— Я просто спрашиваю. — В голосе Марка не было ничего — ни злости, ни подтекста. Просто слова. — Ты умный человек, Оливер. Мог бы получить лицензию, работать официальным Воображателем. Не прятаться.

— Я ничего не прячу.

— Конечно, — согласился Марк легко — слишком легко. — Никто ничего не прячет.

Он встал, взял кирку.

— Продолжаем.

Оливер смотрел ему в спину секунду, прежде чем встать.

Слова были нейтральными. Может быть, они ничего не значили. Это была его манера. Двадцать лет рядом, и Оливер до сих пор не мог решить — Марк просто такой или за этой нейтральностью что-то стоит.

Он встал. Взял кирку. Продолжили.

В середине второй половины смены штрек семь ожил.

Не резко — постепенно. Сначала тихий скрип в породе над головой, потом мелкая крошка, сыплющаяся с потолка, потом — короткий, низкий гул, от которого у Оливера сжалось что-то в животе.