Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Пробуждение (страница 1)

Чернов Дмитрий

796 ударов в минуту. Пробуждение

796 УДАРОВ В МИНУТУ

Книга первая

ПРОБУЖДЕНИЕ

Автор: Чернов Дмитрий

ГЛАВА 1. ВЕЧЕРНИЙ ЛЯЗГ

Сирена прозвучала ровно в восемнадцать ноль-ноль.

Оливер не смотрел на часы — не было нужды. Тело за двадцать лет выучило этот звук до рефлекса. Мышцы плеч подбирались. Шаг становился чуть короче. Голова — чуть ниже.

Не из страха. Просто так было правильно. Так было безопаснее. Так было привычно — а привычное давно стало одним и тем же с правильным.

Вой сирены впивался в уши, как раскалённая спица, и город замирал, подчиняясь этому звуку. По всему фасаду Акрополя, одного за другим, с грохотом захлопывались стальные шторы. Глухой, металлический лязг эхом отражался в узких улочках Шахтерска, будто великан запирал на ночь свои несметные сокровища.

Хотя какие сокровища в Шахтерске.

Оливер шёл домой с третьей смены. Ноги гудели. Под ногтями — въевшаяся тонерная пыль, серая, как всё здесь. Комбинезон пах шахтой — породой, маслом, чем-то горьким и металлическим, что не отмывалось никаким мылом. Он привык и к этому.

Улица пустела на глазах. Люди ныряли в подъезды, захлопывали ставни, задёргивали шторы. Комендантский час наступал не резко — он подкрадывался, как темнота зимой: сначала просто становилось чуть тише, чуть пустее, а потом оглядывался — и никого.

Оливер не торопился.

Не потому что был смелым. Просто — некуда торопиться.

На углу Третьей Шахтёрской он увидел автомобиль.

Чёрный. Без опознавательных знаков, хотя знаки и не нужны — все в Шахтерске знали эти машины. Затемнённые стёкла. Корпус без единой царапины — в районе, где у всего были царапины. За ним следовали два фургона, серые, с зарешечёнными окнами.

Оливер остановился.

Не резко — медленно, будто вспомнил что-то незначительное. Переложил инструментальную сумку с правого плеча на левое. Осмотрелся с видом человека, который просто устал с дороги.

Автомобиль стоял у дома напротив. У пятиэтажки с облупленным фасадом и ржавым козырьком над входом. Там жила семья Вернов — Клаус, его жена, двое детей. Клаус работал в шахте на первом уровне, добытчик, как Оливер. Тихий человек. Никогда не говорил лишнего.

Из фургонов вышли люди в серой форме. Быстро, без разговоров, без криков. Профессионально. Они исчезли в подъезде — и через минуту вышли обратно, ведя за собой Клауса. Он шёл ровно. Не сопротивлялся. Только смотрел прямо перед собой тем взглядом, который Оливер научился узнавать — взглядом человека, который уже понял, что бороться некому и незачем.

Дверца фургона захлопнулась.

Автомобиль тронулся тихо, почти бесшумно, и растворился в темнеющем вечере.

Оливер стоял ещё секунду.

Потом пошёл дальше.

Думать об этом было бессмысленно. Клауса не вернуть. Семью не спасти. Не сейчас, не так. Единственное, что можно было сделать — не смотреть слишком долго, не запоминать слишком отчётливо, не давать себе почувствовать слишком много.

Пустота — не жестокость. Пустота — это техника выживания.

Он освоил её давно.

Комната на четвёртом этаже встретила его темнотой и запахом застоявшегося воздуха.

Оливер не зажигал свет сразу. Постоял у окна, глядя на улицу внизу — уже совсем пустую, только фонарь мигал над перекрёстком, и в его свете медленно кружила пыль. Шахтерская пыль никуда не девалась — она просто оседала и поднималась снова, оседала и поднималась, вечный круговорот.

На подоконнике стоял «Ундервуд».

Старый, тяжёлый, с потемневшими клавишами и западающей «ё». Отец оставил его — давно, когда ещё можно было что-то оставить. Корпус исцарапан, местами подёрнут ржавчиной, но механика работала. Оливер чинил его сам, когда что-то ломалось. Не потому что это было нужно. Просто — чинил.

Он не притронулся к машинке.

Не сегодня. Сегодня — не стоило.

Поел холодного — что нашлось в шкафу. Хлеб, жёсткий, почти дневной. Банка консервов с чем-то мясным, название на этикетке давно стёрлось. Запил водой из-под крана — вода в Шахтерске была с привкусом тонера, как всегда, как везде в нижнем городе.

Лёг.

Долго смотрел в потолок, где трещина пересекала побелку от угла до угла. Он знал эту трещину. Она появилась после землетрясения семь лет назад — небольшого, почти незамеченного, только посуда звякнула и трещина появилась. С тех пор не росла. Просто была.

Он думал о Клаусе. Потом перестал думать о Клаусе. Закрыл глаза.

Он проснулся за час до рассвета — как всегда.

Лежал неподвижно, слушая тишину. В Шахтерске ночная тишина была особой — не настоящей, а нервной. В ней всегда было что-то напряжённое, как перед сиреной. Как будто город спал, но вполглаза.

Оливер встал. Умылся. Оделся в старое — не рабочее, другое. Куртка без нашивок, тёмная, неприметная.

«Ундервуд» он снял с подоконника осторожно, двумя руками. Упаковал в парусиновый мешок, старый, засаленный.

Вышел из дома в темноту.

Заброшенный парк аттракционов стоял на краю Шахтерска, там, где промзона переходила в пустырь. Раньше, говорят, здесь было что-то живое — карусели, огни, смех. До Вибрации. Оливер этого не помнил. Он был слишком мал тогда, и всё, что осталось от до-Вибрации в его памяти — это тепло и запах хлеба и больше ничего конкретного.

Теперь парк был ничем. Ржавые конструкции, заросшие жёстким кустарником. Покосившийся забор с дырой в дальнем углу — её знали все в районе, никто не говорил вслух. Битые фонари. Земля, покрытая слоем тонерной пыли — здесь она была гуще, чем везде, серая и мягкая, как пепел.

«Глушители» здесь работали плохо.

Оливер не знал почему. Никто не знал. Просто в этом месте что-то было не так — с воздухом, с пространством, с тем невидимым полем, которое Правление выстраивало по всему городу, чтобы никто не мог создавать проекции без лицензии, без картриджа, без разрешения.

Здесь это поле было — дырявым.

Он пролез через дыру в заборе, прошёл по тропинке между мёртвыми аттракционами к центру — туда, где стоял старый павильон с провалившейся крышей. Внутри ещё сохранились остатки скамеек, деревянных, гнилых. Оливер сел на ту, что держалась лучше других.

Достал «Ундервуд». Поставил на колени.

Долго сидел так, не касаясь клавиш. Смотрел сквозь дыру в крыше на небо — тёмное ещё, с редкими звёздами.

Потом опустил пальцы на клавиши.

Не думал — просто позволил рукам делать то, что они помнили.

«Ундервуд» застучал — тихо, механически, почти нежно. Западающая «ё» немного тормозила ритм, но ритм был — глубокий, ровный, живой. 796 ударов в минуту — не скорость, не техника. Что-то другое. Что-то, что невозможно объяснить и невозможно не узнать, когда оно приходит.

Над клавишами начало подниматься.

Сначала — едва заметное марево, как горячий воздух над асфальтом. Потом — контур. Потом — свет, мягкий, нестабильный, живой.

Женщина.

Стояла в трёх шагах от него. Невысокая. Тёмные волосы. Смеялась — беззвучно, как всегда — запрокинув голову, с тем выражением, которое он знал наизусть и которое нельзя было придумать, потому что оно было настоящим когда-то.

Рядом с ней — девочка. Лет пяти. Тянула мать за руку, куда-то звала, указывала на что-то невидимое.

Оливер смотрел на них.

Пальцы продолжали двигаться. Ритм держался.

Он давно научился не разговаривать с проекциями. Если начинаешь говорить с тем, чего нет, в какой-то момент перестаёшь замечать разницу. А разница была важна.

Они погибли во время Вибрации. Ему было восемь. С тех пор прошло много лет, и боль давно потеряла форму, стала фоновой, встроилась в жизнь, как тонерная пыль под ногтями.

Это не значило, что её не было.

Просто это был его способ нести её — не показывая, не называя. Создавая здесь, в темноте, в дырявом павильоне, на рассвете.