Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Эхо (страница 2)

Лис посмотрел на него долго, изучающе.

— Ты изменился. За эти годы. Стал опаснее.

— Или честнее.

— В нашем мире это одно и то же.

Оливер спустился на кухню в семь утра. Общая кухня на двенадцать квартир — пережиток старых времён, который никто не убирал. Когда-то тут готовили впроголодь, делились последним хлебом, шептались о Правлении. Теперь тут стояли новые плиты, новые холодильники, но люди почти не приходили. У каждого теперь была своя кухонька в квартире.

Но Оливер приходил. По привычке. По памяти.

За столом уже сидела старуха Вера — соседка с пятого этажа. Ей было за восемьдесят, она помнила времена до Правления. Иногда рассказывала истории о том, как Город был другим. Оливер не всегда верил, но слушал.

— Здравствуй, мальчик, — сказала она, не поднимая глаз от чая.

— Здравствуйте, Вера Петровна.

— Сегодня праздник. Ты готов?

— Нет.

Она усмехнулась — беззубая, сухая улыбка.

— Честный ответ. Редкость в наше время.

Оливер налил себе чай из старого чайника, сел напротив.

— Вы пойдёте на площадь?

— Зачем? Слушать, как вы хвалитесь победой? Я пережила три режима. Все хвалились.

— Мы не режим.

— Пока нет. Но идёте к тому. Медленно. Осторожно. Но идёте.

Она отхлебнула чай, посмотрела на него внимательно.

— Тот мальчик, Тим. Он твой ученик?

Оливер напрягся.

— Был.

— Видела его проекцию вчера. Умный. Злой. Правильный.

— Он опасен.

— Ты тоже был опасным. Пятнадцать лет назад. Когда пришёл сюда, в этот дом, с отцом. Худой. Испуганный. Но в глазах — огонь. Я сразу поняла: этот сожжёт мир или спасёт.

— Я не сжёг.

— Спас. А теперь боишься, что он сожжёт то, что ты спас.

Оливер молчал.

— Дети всегда сжигают мир родителей. Это нормально. Так должно быть. Иначе мир застынет.

— Но мы только начали строить. Пятнадцать лет — это ничто. Нам нужно время, стабильность…

— Время? — Вера рассмеялась. — Молодым всегда нужно время. А старым всегда кажется, что его мало.

Она встала, прихрамывая подошла к окну.

— Знаешь, что я помню о временах до Правления? Хаос. Свободу. Страх. Радость. Всё вместе. Жили на краю. Но жили.

— А потом пришло Правление.

— Да. Обещало порядок. Безопасность. И дало. А потом забрало всё остальное.

Она повернулась к нему.

— Ты обещал свободу. Дал. Но теперь начинаешь забирать. Потихоньку. Лицензии. Комитеты. Правила. Скоро начнёте цензурировать. Потом запрещать. А через двадцать лет кто-то свергнет вас. И цикл повторится.

Оливер встал резко.

— Мы не такие!

— Все так говорят. Все. Каждый режим. Каждое правительство. «Мы другие. Мы лучше. Мы не повторим ошибок». А потом повторяют. Потому что власть меняет людей. Не наоборот.

Она подошла ближе, положила сухую ладонь на его плечо.

— Ты хороший мальчик, Оливер. Честный. Добрый. Но доброта не спасает от ошибок. Иногда делает их хуже. Потому что совершаешь их с верой, что делаешь правильно.

Она вышла, оставив его одного на кухне.

Оливер стоял, глядя в окно на площадь, где готовился праздник его победы.

В девять утра Оливер пришёл в Школу Воображения.

Здание изменилось. Пятнадцать лет назад это был бывший Инженерный Корпус — полуразрушенный, но живой. Двенадцать столов, двенадцать «Ундервудов», проекции на стенах. Свобода. Творчество. Надежда.

Теперь это была Государственная Академия Воображения имени Лео Кейна.

Мраморные ступени. Колонны. Охрана у входа. Электронная пропускная система. Программа на пять лет обучения. Экзамены. Дипломы. Лицензии.

Оливер ненавидел всё это.

Он не хотел, чтобы школу назвали именем отца. Не просил мрамор и колонны. Не соглашался на программу. Но Совет решил иначе. «Нужна система образования», — говорила Москва. «Нельзя учить Воображению хаотично. Нужны стандарты».

Оливер сопротивлялся три года. Потом устал. Отступил. Согласился на компромиссы. На «разумные ограничения». На «необходимую структуру».

А потом, пять лет назад, просто перестал преподавать.

Ушёл. Оставил школу новым учителям — молодым, образованным, сертифицированным. Тем, кто верил в программу. В стандарты. В систему.

Но сегодня он вернулся. Потому что сегодня был особый урок. Показательный. Для гостей. Для прессы. Для истории.

У входа его встретила директор — женщина лет сорока, строгая, в костюме.

— Мистер Кейн, мы рады вас видеть. Класс уже собрался. Пресса на месте.

— Пресса?

— Конечно. Годовщина. Основатель школы возвращается для специального урока. Это событие.

— Я не хотел прессы.

— Но Совет настоял. Это важно для…

— Для пропаганды.

Директор смутилась.

— Для истории.

Оливер прошёл мимо неё, не ответив.

Коридоры были чистыми. Слишком чистыми. Стены покрашены в нейтральный бежевый. Никаких граффити. Никаких проекций студентов. Портреты «великих мастеров Воображения» в рамках — включая его собственный. Оливер отвернулся.