Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Эхо (страница 1)

Чернов Дмитрий

796 ударов в минуту. Эхо

КНИГА 3: «796 УДАРОВ В МИНУТУ. ЭХО»

ГЛАВА 1. ГОДОВЩИНА

Оливер проснулся за час до рассвета — как всегда. Не потому, что нужно было рано вставать. Не потому, что его будили кошмары, хотя они приходили всё чаще. Просто тело больше не умело спать дольше пяти часов. Привычка, выжженная десятилетиями войны, подполья, выживания.

Комната была маленькой — намного меньше, чем предлагал Совет после победы. «Герою революции полагается апартаменты в Акрополе», — говорила Москва пятнадцать лет назад. Оливер отказался. Взял эту комнатушку на окраине Шахтерска, в том же доме, где когда-то жил с отцом. Не в той же квартире — там теперь жила молодая семья с тремя детьми. Но в том же доме. Та же лестница со сколотой перилой на третьем этаже. Тот же скрип на седьмой ступени.

Он лежал на спине, глядя в потолок, где трещина разрослась за годы — тонкая паутина, похожая на реку с притоками. Оливер знал эту трещину наизусть. Иногда ему казалось, что она живая, что растёт понемногу каждую ночь, пока он спит. Метафора старения. Метафора распада.

За окном Город ещё спал. Шахтерск изменился до неузнаваемости за пятнадцать лет. Граффити на стенах теперь были не бунтарскими, а декоративными — официально одобренными Комитетом по культуре. Проекции, когда-то запрещённые, теперь мелькали на каждом углу: реклама, объявления, развлечения. Правление запрещало Воображение. Новая власть коммерциализировала его. Оливер не знал, что хуже.

Он поднялся, босиком прошёл к окну. Площадь внизу готовилась к празднику. Рабочие устанавливали трибуны, натягивали флаги — красные с золотым символом открытой ладони. Пятнадцать лет назад на этой площади стоял Постамент. Теодор произносил речи. Корректоры избивали инакомыслящих.

Теперь тут стоял памятник.

Памятник Оливеру Кейну.

Он ненавидел эту статую. Ненавидел бронзового себя — молодого, уверенного, смотрящего в будущее с поднятым «Ундервудом» в руках. Ненавидел, что его превратили в символ. В икону. В мёртвый образ, удобный для пропаганды.

— Ты опять не спишь, — раздался голос от двери.

Оливер не обернулся. Узнал по интонации.

— Лис. Ты рано.

— Я всегда рано, когда ты не спишь, — ответил Лис, входя. Он держал две кружки с дымящимся чаем. Та же привычка, что пятнадцать лет назад. Та же жест заботы, которую Лис всегда отрицал.

Оливер принял кружку, отхлебнул. Слишком горячий. Слишком горький. Как и всегда.

— Сегодня годовщина, — сказал Лис, вставая рядом у окна.

— Знаю.

— Тебе нужно выступать через пять часов.

— Знаю.

— Речь готова?

— Нет.

Лис вздохнул — тяжело, как человек, уставший повторять одно и то же.

— Оливер. Ты не можешь выйти перед тысячей людей без речи.

— Могу. Я герой. Мне простят.

— Москва не простит.

— Москва давно перестала прощать что-либо.

Они помолчали. За окном рабочие закончили с флагами, начали устанавливать динамики. Город просыпался — медленно, неохотно, как старик с больными суставами.

— Ты видел манифест? — спросил Лис тихо.

Оливер напрягся.

— Какой манифест?

— Тот, что появился вчера вечером. Проекция. По всему Городу одновременно. Кто-то взломал старую сеть Постамента.

— Кто?

— Не знаю. — Лис достал из кармана маленький «Скетчер», активировал. Над его ладонью возникла проекция — запись.

Оливер увидел лицо. Молодое. Мужское. С серыми глазами, которые он узнал бы где угодно.

Тим.

Его ученик. Его первый ученик. Мальчик, который не говорил год. Юноша, который научился создавать океаны из света. Мужчина, которого Оливер не видел три года.

— Граждане Метрополиса, — говорил Тим в записи. Голос спокойный, уверенный, без тени сомнения. — Сегодня мы празднуем пятнадцатую годовщину падения Правления. Мы говорим о свободе. О победе. О новом мире.

Он помолчал. В паузе было что-то тяжёлое.

— Но какой мир мы построили? Мы заменили Постамент Советом. Цензоров — Комитетами. Корректоров — Службой Порядка. Мы сменили лица. Но не систему.

Проекция исказилась, превратилась в образы: Москва, подписывающая указ. Служба Порядка, разгоняющая мирный митинг студентов два месяца назад. Здание Школы Воображения с табличкой «Государственная лицензия обязательна».

— Они говорят, что защищают нас. Что ограничения нужны для нашей безопасности. Что мы ещё не готовы к полной свободе.

Его лицо приблизилось, глаза смотрели прямо в камеру.

— Это ложь. Та же ложь, что говорило Правление. Вы освободили нас от одной тюрьмы. Но заперли в своих страхах.

Проекция погасла.

Оливер стоял, сжимая кружку так сильно, что костяшки побелели.

— Когда это появилось?

— Вчера в 20:47. Одновременно на всех площадях, всех перекрёстках, всех экранах. Продлилось три минуты. Москва приказала стереть, но…

— Но слишком поздно.

— Да. Слишком много людей видели. Слишком много записали.

Оливер отошёл от окна, сел на кровать. Чай пролился на пол — он не заметил.

— Он прав, — сказал он тихо.

— Что? — Лис повернулся резко.

— Тим. Он прав. Мы построили новую тюрьму.

— Оливер, не начинай…

— Когда мы начали требовать лицензии на Воображение? Когда решили, что государство должно контролировать, кто может создавать проекции, а кто нет?

— После инцидента. После того, как тот мальчишка создал проекцию огня и сжёг полквартала. Семь человек погибло. Ты забыл?

— Не забыл. Но мы наказали всех за ошибку одного. Мы испугались. И сделали то, что делало Правление, когда боялось.

— Это не то же самое. Правление запрещало Воображение полностью. Мы просто…

— Регулируем? Контролируем? Защищаем? — Оливер усмехнулся горько. — Теодор говорил то же самое. Другими словами. Но суть та же.

Лис сел рядом. Долго молчал.

— Что ты хочешь сделать?

— Не знаю. Но я не могу выйти сегодня на трибуну и врать, что всё хорошо.

— Москва ждёт речи. Город ждёт речи. Если ты откажешься…

— Я не откажусь. Я выступлю. Но не с той речью, что они хотят услышать.